+7 (913) 613 59 62

Войти
Регистрация

Концепция музея разработана Центром социального развития "Благолетие"
Сайт музея создан благодаря финансированию Омского областного общественного фонда поддержки работников правоохранительных органов "ЩИТ", на средства победителя городского конкурса социальных проектов 2012 г.
На стендах музея «Книга жизни» Вы имеете уникальную возможность  поведать потомкам о своей жизни, о родных и близких людях, друзьях, коллективах и организациях. Сделать это несложно. Было бы желание, мы вам поможем.

Подробнее о музее

Борсуковский Борис Александрович

730 0

Борсуковский Борис Александрович

Человек который пытается заглядывать в неведомое, составлять проекты и реализовывать их в действительности.

8 951 423 2820

19.05.2013

 

Город.
Снова школа № 114.

 
    Мы переехали жить к маме. Работать я начал в своей школе. Мои учителя стали коллегами. Людмила Сергеевна мой главный консультант и опекун. Из выпускников школы я первый вернулся в нее учителем. Приняли тепло. Классное руководство дали в выпускном классе.
   Вскоре почувствовался резкий контраст дисциплин в сельской и городской школах. В конце уроков первого рабочего дня нужно было провести классное собрание по обсуждению поведения Геннадия Тараканова, так как на него в милиции было заведено дело за избиение мужчины. Ни одного ученика класса не знаю. Формально собрание прошло, выступала комсорг класса, слушали самого виновника, написал характеристику. Забегая вперед, скажу, что за учебный год написал семь таких характеристик на учеников моего класса, включая одну девушку. Класс достался лихой, и мне невольно пришлось все внимание уделять вопросам дисциплины. Применил способ ломки и логики, но для получения положительного результата, как отмечали сами ученики, не хватило времени. По отдельности каждый был не так уж плох, но они уже сплотились в стаю. Можно ли с ними работать другими способами? Конечно, но у меня не было времени на раздумье. 
   Геннадий Тараканов был типичный вежливый хам. Пакостить он умел и любил. Но на резкую реакцию учителей с мягким достоинством отвечал: «А почему вы со мной грубо разговариваете? Вы имеете на это право?» Далеко не у всех учителей, привыкших к подчинению учеников, а не общению с ними, в этой ситуации хватало логики отстоять свои требования. Поэтому одни не связывались, а другие, как А.С.Тришкина, преподаватель литературы, просто подлизывались к ним. Много крови она мне попортила. Чтобы заставить класс задуматься над своей будущей жизнью, мне приходилось часто говорить правду о них, что их ожидает, «гладить против шерсти». Мои монологи после уроков могли затянуться не на один час. Видел, что в глазах отдельных учеников загоралась некоторая мысль. Но на следующий день все было по-прежнему. Опять говорил, убеждал, но результат был неизменным. И только позже узнал о роли Тришкиной. Она старалась быть доброй мамой. «Снова вам от него досталось. Вот изверг. Некому вас пожалеть», - лепетала она на уроках. Ее любили, а мне на стенах дома гвоздем писали гадости, мазали стены грязью, били окна. Я старался развалить стаю, но она была уже довольно сплоченной, вырвать из нее мне удалось только несколько человек. 
   Однажды ночью услышал царапанье по стене. Быстро оделся, вышел. Впереди увидел группу ребят и девушку. Погнался за ними. Парни убежали, а девушку остановил. Оказалась моя ученица Галина Федорова. Только и спросил у нее: «Тебе не стыдно?» Парней я тоже узнал. Да им было стыдно, но они принадлежали стае. Костяк стаи составляли парни. Сергей Терлеев, которого я знал с детства, а родители наши даже дружили. Стешкин позже спился и умер. Они умудрились измазать стены нашего дома даже после выпускного вечера. Позже сами в этом признались. Нет, имена всех не помню. Пятерых уже нет в живых. А Терлеев позже стал сельским учителем, преподавал физику. С каждым по отдельности можно было разговаривать, они пытались рассуждать, даже думать, но вместе становились бездушной серой массой. Не хватило мне времени изменить их, но и стаю в итоге расшатал, освободил в какой-то степени класс от ее гнета.
   Пять лет проучился в школе 114, пять лет проработал в ней учителем. Так, что получилась десятилетка. Мои учителя, которые помнили меня еще мальчишкой, работали рядом со мной. 
   Физику нам преподавала Лариса Ивановна Шендерей. Когда-то в наш седьмой класс она пришла совсем молоденькой девушкой. Её уроки нам нравились. До сих пор  в памяти один эпизод урока. Лариса Ивановна, при изучении темы «Постоянные магниты», дала задание на знание и сообразительность. Имеются две металлические спицы. Одна из них намагничена. Больше ничего нет. Как узнать, какая из них намагничена, а какая нет? Я сообразил довольно быстро, поднял руку. Но учительница, не замечая моей руки, стала спрашивать других. Ответы были не верными. Я поднял руку повыше, потом стал трясти ей, почти вываливаясь из-за парты. Нет, не спрашивает она меня, все так же поднимая учеников в классе. Самые хитрые, видя мою настойчивость, стали выспрашивать у меня ответ. Ждите, скажу я вам. И только, когда, наверно, спрашивать  уже было некого, Лариса Ивановна разрешила мне ответить. Вся хитрость была в средней линии магнита. Магнитные свойства магнита по его полюсам, а середина – простое железо. Поэтому нужно спицу подносить к середине другой. Та, которая притянет середину, есть магнит. Конечно, Лариса Ивановна была уверена в правильности моего ответа, но хотела послушать класс. Как часто я потом повторял эту задачу на своих уроках. Теперь она, по состоянию здоровья, мой лаборант. Через год стала вести химию. 
   Мария Дмитриевна Гаврилова учитель географии, завуч школы, очень хорошо ко мне относилась, но иногда пыталась быть строгой. Её уроки я любил, но редко к ним готовился. Внимательно слушал объяснения и запоминал. Этого мне было достаточно. В аттестате по географии пять. 
    Николай Сергеевич Климов, учитель труда, учил меня с третьего класса. Когда учился в пятом классе, всей школой мы поехали на электричке на конезавод. Николай Сергеевич всю дорогу рассказывал нам какую-то историю, зарубежного происхождения. Чувствовалось, что на ходу фантазирует, но говорил довольно убедительно. Мы притихшие сидели и с уважением слушали. Чтобы потом между нами не происходило, у меня на всю жизнь осталось к нему это уважение.   
   Анжелика Казимировна, учитель биологии, которая мне единственному из двух классов поставила годовую отметку пять, хотя я совершенно не знал биологии, а она на мое счастье математику. Анжелика почти никогда не ставила за ответы пятерки. Говорила, что сама знает предмет на пять, ученики же не могут знать биологию выше четверки. Мы пытались протестовать, но бесполезно. Хотя, я не протестовал, так как знал предмет на слабую четверку, но было обидно за других. 
   Однажды во втором полугодии десятого класса мы изучали какие-то темы по генетике. И нужно было решить статистическую задачу на зеленые и черные горошины. Видно было, что для учителя это было самое сложное задание, так как в математике она полный ноль. Я быстро сообразил и дал правильный ответ. Анжелика Казимировна от такой скорости решения просто обомлела, и с уважением поставила мне пять. На следующий урок, видно подзабыв этот эпизод, она задала классу подобную задачу, которую я моментально решил. Наверно, скрепя сердцем, но восторгаясь моими математическими познаниями, поставила снова пятерку. За второе полугодие пять, за год пять. Я потом проверял – это единственная пятерка из двух десятых классов. 
   Алексей Алексеевич Козлов – хороший учитель биологии, химии, рисования и черчения. Между собой мы его называли Лысей Лысеевич, так как он был совершенно лысым. Его шутка: «Сапоги мои того, пропускают Н2О». 
   И, конечно, Людмила Сергеевна. Но о нем невозможно написать коротко. Буду рассказывать о ней на протяжении всей моей жизни. 
   Многие учителя уже ушли из жизни: первый директор школы Инна Яковлевна Ерошонок, Алексей Алексеевич Козлов, учитель истории и обществоведения Полина Никаноровна,  учитель математики Алла Николаевна Чухина(она похоронена в нескольких метрах от могилы моих родителей), учитель химии Любовь Константиновна  и многие другие, о смерти которых я и не знаю. Забыл некоторые имена, но помню лица. Светлая вам память, дорогие мои учителя.
    Главное же приобретение в школе был физический кабинет и лаборантская. Когда-то за этими же столами сидел я. За окнами росли тополя, которые мы высаживали. С Геннадием Алексеевичем мы оборудовали этот кабинет, но теперь все обветшало, развалилось. Черные шторы затемнения висели на прогнувшейся проволоке, щит распределения напряжения не работал, проводка к столам погорела или высохла, многие демонстрационные приборы не работали или их не хватало. Меня, конечно, обязали заведовать кабинетом, на, что я с радостью согласился. Перебрал и перепаял весь распределительный щит, который недавно привезли из ремонта не работающим и заплатили «круглую» сумму. В электрической схеме было все перепутано. Потом взялся менять проводку к столам. Интересно то, что все делали ученики моего боевого класса, а отец С.Терлеева снабжал меня всеми необходимыми материалами, так как школа не дала на ремонт ни копейки. Сделал затемнение на окнах, которое и до сих пор никто не переделал. Ученики сидели на самодельных довольно прочных деревянных лавках, которые выбрасывать не стал. Стулья ломались, а лавки простояли все мои пять лет работы в школе.
    Домой приходил поздно вечером - мой привычный школьный режим. Кто-то из класса был постоянно со мной, помогал. Моя заряженность на работу удивляла и подкупала ребят, что позволяло мне расшатывать их стадное состояние. Работая, мы обсуждали жизненные проблемы. Иногда спорили. Я слушал, давая возможность им выговориться. Создали ансамбль электрогитар. Настроил им всю аппаратуру, репетировал с ними, доверял ключи от радио рубки. Они уже играли на школьных вечерах и неплохо. Иногда казалось, что вот она победа, мы начинаем понимать друг друга, но нет. Срыв следовал за срывом. В школе они были мне послушны, я был довольно строг, но стоило им выйти за двери, как мое влияние сразу же заканчивалось, и начинали действовать их законы. Так продолжалось весь учебный год.
   Конечно, я копировал привычную мне систему классного руководства Людмилы Сергеевны. После уроков идти в класс, устраивать разборки нарушителям, собрания, разговор по душам – вот мой набор. Но разве можно было сравнить мой опыт с талантом моей учительницы. Там, где достаточно было одного ее взгляда, мне требовался час работы. В классах, где мы преподавали вместе, Людмила Сергеевна провела работу по созданию дисциплины: «Только посмейте на его уроках пикнуть». Молчали, но много лет спустя один из таких тихих учеников мне все высказал, как он молчал, но меня ненавидел. 
    Было и другое. В школе  три десятых класса. В двух я вел физику, а во всех астрономию. Через полгода, без моего ведома, ученики класса пошли к директору школы с требованием, чтобы я преподавал у них и физику. Требование не удовлетворили, скандал замяли. 
    Проблем с дисциплиной на уроках у меня не было. Я был требовательным, но не вредным. Если видел, что ученик не готов к уроку, то не ехидничал, а, скорее, сожалел об этом. Если двоечник все же решался начать говорить, при этом нес всякий бред, то поддерживал  у него это желание, завышал отметку. Поощрял любую попытку, высказать свое понимание на заданный вопрос. Но списывать не давал никому. Не заводил любимчиков, хотя были ребята, к которым относился с особой симпатией. Они отвечали мне тем же. В моем классе таких ребят не было, кроме, может быть, комсорга класса Нины Артамоновой. Она неглупая и сильная личность, лидер. Её уважала даже стая, хотя она к ней не принадлежала. Всегда искала справедливость, не боялась высказывать замечания даже мне. Лет десять назад на вечере встреч мы виделись. По-моему, она осталась такой же. А в других классах ко мне тянулись мальчишки. Сережка Мышко просто обожал меня, сейчас полковник. Саша Кузьмин, умница, но очень психически не уравновешен, утонул, отчаявшись в жизни. 
    Несколько лет назад этот класс по случаю двадцати пятилетия окончания школы пригласил меня и Людмилу Сергеевну на встречу. Много услышал добрых и лестных слов в свой адрес. А как тонко они все подмечали! Они помнят день, когда родился мой сын, мое состояние во время урока. Как я после маминого звонка стоял у окна, а они притихшие следили за мной. Как они радовались, когда я им объявил, что родился сын. Признались, что почти все девчонки были в меня влюблены, а я не замечал этого. Как обижались, что обращался к ним по фамилиям, и как одна чуть не задохнулась от радости, когда назвал ее по имени. Одна ученица спросила: «Вы помните, как на выпускном вечере я пригласила вас на танец». Конечно, помнил, она танцевала и дрожала от волнения. Нет, не было у меня проблем с дисциплиной. Я уважал своих учеников, не давил их своим предметом, хотя и требовал внимания. Никогда не объяснял тему, если кто-то даже один меня не слушал. 
   Основной метод объяснения нового материала - беседа.  Он позволял мне включать в работу всех в классе, даже отъявленных бездельников. Метод очень прост и эффективен. Создается перед учениками учебная проблемная ситуация. Они все же что-то знают, поэтому нужно опереться на эти знания, разбудить интерес в их дремлющем сознании. Когда это удается, то нужно четко поставить новую, более сложную проблему. Думайте, рассуждайте, ищите решение. Если заходят в тупик, то подбросить наводящий вопрос. Ура! Есть движение, кто-то догадался, нашел верное направление размышлений. К нему подключаются другие. Часто ошибаются, но это же ошибка действия, она не наказывается, но обсуждается. Если кто-то отвлекся, то вопрос к нему. Ему часто становится неловко, что весь класс работает, а он выпал, он же не конченный дурак. Как и Лариса Ивановна, я чаще тормошил не тех, кто тянет руку, а у кого глаза затуманились отвлеченной мыслью. Работайте все, думайте, вам это под силу. Уроки проходили довольно оживленно. Если кто-то пытался говорить глупость, плоско шутить, то одергивали его уже сами ученики, он отвлекал их от логики рассуждений. Если не справлялись с ним они, то я бросал язвительную реплику в ответ, что вызывало смех, и уважение к моему острому языку (опыт Людмилы Сергеевны). Обращался с вопросами к самым отъявленным двоечникам. Если они молчали, то упрощал вопрос до понимания первоклассника. Следовал какой-то ответ, он же лодырь, а не тупица, какие-то знания в голове есть, но ему лень шевелить мозгами. Да и на уроках он невольно прислушивается к объяснению учебного материала, что-то запоминает. Закрепить же их в своем сознании, большого желания нет. Если бы можно было учиться, не готовясь дома, то он с радостью согласится.
   Обратил внимание, что двоечники и нарушители дисциплины довольно редко пропускают уроки. Учителя даже радуются, когда их нет на занятиях. Но дома одному сидеть скучно, не спать же целый день. Видиков в наше время не было, заняться нечем. А в школе можно и на уроках поразвлечься, обратить на себя внимание. Знаниями не удивишь, их просто нет, а вот тупыми, а то и злыми выходками, пожалуйста. Да и не глупые ученики, просто устали от учебы. Чаще всего это те, у кого нет цели в жизни. Учение дается им без особых затруднений, но учиться приходится по какой-то обязательной программе, смысл которой никто не объясняет. Ходи в школу и учи, что преподают, а зачем, не твоего ума дело. Учителя тоже не всегда знают зачем, но с министерством не поспоришь, программа обязательная и за ее выполнение строго спрашивают. Вот и отбывают время на уроках ученики и часто учителя. Учителям тоже надоело, каждый год долбить этим лодырям одно и тоже, прекрасно понимая, что большинство знаний учениками просто никогда не пригодятся.
   Вместе со мной физику вел Александр Бурнашев (отчество забыл). Это был пожилой учитель. Я сейчас в его возрасте. Но, когда тебе двадцать три года, то пятьдесят три  твоего коллеги, уже почти старость. Очень хороший человек, не глупый. Работал директором школы. Переехал в Омск, и работает в нашей школе. Физику ему доверяли только в шестых – восьмых классах. Что вытворяли на его уроках ученики, трудно вообразить. А он вел урок, спрашивал, объяснял. Если проводил занятия в физическом кабинете, то столы были исписаны, а то и разбиты. Старался в кабинет его не пускать, только для проведения лабораторных занятий. Зато он парторг школы, почти администрация. Он устал работать в школе. Если бы оставался директором, то его должность как-то дисциплинировала бы школьников. А так он для них пожилой, безвольный учитель. И таких учителей в школах большинство, даже если им нет еще и тридцати. Была в школе еще одна учительница физики, лет на десять старше меня. Это была Бурнашев в юбке.
    После них эти дети приходили ко мне, так как я вел выпускные классы. Уроки первой четверти уходили на то, чтобы приучить школьников к моим требованиям дисциплины. Однажды девятый класс весь урок простоял на ногах, так как не могли, а точнее не хотели, садиться без шума. Думаю, что они мне этого не простили, но для меня было не важно. Представить себе не мог урок, когда не слушают. Я был молод, энергичен, самолюбив, уже втянулся в свою профессию, и хотел работу выполнять на высшем уровне. Отбывать номер на уроках не мог. Это не совпадало с этапом развития моей личности.
    Конечно, я изменился, профессионально вырос, заматерел. Свой предмет уже знал неплохо. Необходимость в домашнем изучении физики, подготовке к урокам отпала. Легко ориентировался в учебном материале. Перестал писать конспекты уроков, да и почти их никогда не писал до этого, хотя конспекты строго требовали завучи. Но проверяли редко, когда попадался, то выкручивался. Журили, но не наказывали - уроки то шли хорошо. Для меня сейчас удивительно, что трудности первого года моей работы в школе 114, не только не сломили меня, а помогли мне развиться,  появился интерес к работе. Хотя удивительного здесь ничего нет. Я вернулся в свою школу. Вживаться в педагогический коллектив не надо. Большинство педагогов меня знают, многие мои учителя. Я не потерял к ним уважения, нос перед ними не задирал, мы были коллегами. А с чем сравнить помощь Людмилы Сергеевны! Она моя учительница, защитница, пример для подражания. Авторитет Людмилы Сергеевны среди учеников школы был огромный. Если кто-то ее не уважал, то боялся. Попробуй, попади ей на язычок, неделю потеть будешь, обходить десятой дорогой. Она часто мне говорила: «Чтобы так вести себя с учениками, надо пуд соли с ними съесть». Я бы только добавил, и не только на уроках. Тень ее славы падала и прикрывала и меня. А «соль» с учениками я тоже ел, не прятался от них.
    Для меня еще со времен ученичества день в школе разделялся на две части – уроки и после уроков. Уроки обязательная и какой-то степени нудная часть школьной жизни. Учитель за эту часть своей работы получает заработную плату. Чем больше в неделю проведено уроков, тем больше денег он получит. Поэтому учителя стараются взять  часы, желательно  в младших классах. Вторая половина отводится для, так называемого, классного руководства, которое не всем дают, но почти все стараются от него отказаться. Платили за него десять рублей в месяц, т.е. бесплатная работа. А вот спрос и ответственность были несоизмеримо большими, чем за уроки. Причем для учителей была придумана оригинальная отговорка – эти деньги платили за проведение классных часов, которые должны проводиться один раз в неделю. Ах, Людмила Сергеевна, что она со мной сделала. Сама всю жизнь после уроков работала бесплатно, и меня к этому приучила. По системе оплаты получалось, что учитель после проведенных уроков и одного классного часа, мог уходить из школы. Воспитательная работа после уроков не оплачивалась. Считалось, что воспитывать нужно во время урока. В конспектах уроков мы должны были формулировать обучающие, развивающие и воспитательные задачи. Бред полнейший, но это факт школьной жизни. А учителя, как им платили, так и работали. Конечно, можно после уроков посидеть в учительской, поболтать с коллегами, обсудить детские выходки, осудить каких-то учителей. Но каждый день после уроков возиться с этими сопливыми, вредными, безмозглыми (на уроках надоели) школьниками – это уж слишком, увольте.
    За каждый проступок ученика с классного руководителя спрашивали очень строго. Не доглядел, не воспитал, не работал с родителями – вот небольшой объем упреков, а часто и наказаний, которые сыпались на голову учителя. Как можно было с меня требовать характеристику на Геннадия Тараканова, который был только сорок пять минут на моем первом уроке, и которого я просто не заметил? Но уже был назначен классным руководителем, поэтому весь объем ответственности упал на меня. Характеристика была написана и отправлена в милицию, которой до нее дела не было, а просто приложена по списку необходимых документов. Но в работе классного руководителя появилось пятнышко, на которое любой вышестоящий руководитель мог указать, сделать замечание: «В твоем классе много хулиганов». Почему эту характеристику не писали те, кто учил, воспитывал Г.Тараканова? Но самое интересное то, что я не возмутился, может быть, высказал завучу свое удивление, но провел собрание и написал что-то. Сам был одним из винтиков педагогической системы, ее продуктом. Как меня учили, так и поступал. Думал, но не понимал. Принимал, как плохое, но должное.
Почему же так получилось, что самая трудная, воспитательная работа с детьми, не оплачивалась, а тем самым оказалась на задворках школы. О корнях этой проблемы я тогда не догадывался, а объяснение уже имел. Оно состояло из двух частей.
    Первое. Для оплаты учебной работы легче определить нормы. Единицей оплаты был урок. Определяется его стоимость, а далее просто умножается на число проведенных уроков за месяц. В эту модель можно вводить и некоторые коэффициенты: стаж, проверка тетрадей, заведование кабинетом. Все! Никаких результатов работы. Казалось, что это могло регулироваться нагрузкой учителя – слабо работаешь, мало часов. Но это было далеко не так.
    Второе. В оценке воспитательной работы норм нет или они очень размыты. Как сравнить воспитательную работу двух учителей русского языка и литературы, примерно одного возраста, работающих в одной школе – Л.С.Евстигнеевой и А.С.Тришкиной? Какими мерками измерить их работу в пользу и вред ученикам? Если не переходить на личности, то необходимо отметить еще один очень важный факт. Результаты воспитательной работы отстоят во времени от воспитательного воздействия. Я часто об этом говорил своим ученикам.
   Сравнивал работу учителя-воспитателя с работой врачей. Последние были в более выгодном временном положении. Промежуток времени между воздействием врача на болезнь больного и результатом облегчения или выздоровления был небольшой. Он определялся минутами, часами или днями, неделями. Болит голова, выпей рекомендованную таблетку. Боль через несколько минут проходит. Болит зуб – иди к врачу. Немного терпения и зуб вылечен или удален. Нужна операция, мы с доверием ложимся под нож хирурга, а потом выполняем все его рекомендации по реабилитации. Врачу проще. Надо отлично знать свою работу, иметь для проведения лечения необходимы препараты и медицинское оборудование, а доверие к тебе обеспечат сами пациенты. 
    Для воспитателей, разрыв во времени от их  педагогических воздействий до проявления в воспитанниках видимых результатов, может составлять дни, месяцы, годы, всю жизнь. Зерна добра, которые заложил учитель в душу ребенка, могут прорости в зрелом возрасте. И этот взрослый человек и не догадается, что они были ему подарены добротой учителя. А сколько плевел в эту же душу другой учитель накидал, не смог или не захотел удалить? Как развести результаты школьного и семейного воспитания, точнее как их совместить. Вот почему я шел напролом в борьбе с той классной стаей. Не надеялся увидеть результаты, терпел обиды, но уверен был, что результаты будут, пусть даже их не увижу.
    Поэтому вторую половину дня, которая доставляла мне большее удовольствие, чем первая, проводил в школе бесплатно. Привычная атмосфера школы, мой кабинет, в котором можно укрыться от всех школьных разборок, приборы и оборудование, которые ждали своего ремонта, беседы и работа с учениками – вот мир моей второй половины дня. Я любил это свободное время, когда не вздрагиваешь от звонков на урок, не бежишь в учительскую за классным журналом, пусть это делают учителя второй смены, делаешь, что запланировал, а не что обязан. 
    Обедали всегда с Людмилой Сергеевной. Если у кого уроки заканчивались раньше, то дожидался другого. Я очень любил пирожки с повидлом, и повар всегда оставляла их мне. Обедая, мы обсуждали школьные дела, вспоминали моих одноклассников, разбирали проделки учеников на уроках. Часто с нами обедала Ольга Федоровна Черепанова, подруга Людмилы Сергеевны. Такой обед превращался в малый педсовет, где я был внимательным слушателем. 
    А вот себя дома в этот период почти не помню. В памяти только отдельные эпизоды, но не картина в целом. Я больше был занят работой, чем семьей. Наша семья состояла из трех человек: мама, Тамара и я. Отношения между моими женщинами не назовешь теплыми, но еще терпимые. Мы ждали ребенка, нашего первенца. Тамара была непоседа, все куда-то ездила, возвращалась вечером. Наверно, поэтому и теперь сына дома не удержишь, в маму пошел.
    Родился сын 5 марта 1974 года. Хорошо помню этот и последующие дни. Домой пришел часа в четыре. Был какой-то напряженный день, очень устал. Тамары дома не было, но это уже привычно. Немного поспал. Пришла с работы мама, говорю ей, что Тамары долго нет. Мама спросила соседей, но никто ничего необычного не видел. Посмотрел в шкаф, где лежали приготовленные вещи, необходимые для больницы, их на месте не оказалось. Записок нигде нет. Мы забеспокоились, но, куда ехать, не знаем. Подождал еще, может быть, сейчас придет. Решил ехать в Нефтяники, но опасался разъехаться. Часов в восемь поехал. Там Тамары сегодня не было, но кто-то сказал, что видел ее у бабушки. Поехал к ней, не было. Недалеко роддом, пошел туда, все закрыто. Первый час ночи, проезжаю на последнем автобусе мимо роддома на 5 Марьяновской. Он весь в огнях, как корабль. Хотел сойти на остановке, но надеялся, что Тамара уже дома, да и автобус последний. Тамары не было. Ночь почти не спал, но утром на работу. Попросил маму обзвонить все роддомы.
    Начался второй урок, в девять часов меня приглашают к телефону. Слышу голос мамы: «Поздравляю! У тебя родился сын». Может быть, еще что-то говорила, но я уже ничего не слышал. Двойная радость обрушилась на меня – нашлась Тамара и родился сын. Мир вокруг меня перестал существовать, замкнулся на мне и моем счастье. Все движения мои были скорее автоматическими, чем осознанными. Вошел в класс. По моему лицу они поняли, что что-то произошло, притихли. Подошел к доске, попытался продолжить урок, но понял бесполезность этого занятия. Подошел к окну, стал смотреть на школьный двор, ничего не видя. Тишина. Повернулся к ученикам и объявил: «У меня родился сын». Что здесь началось. Кричали «Ура!», мальчишки жали руку, девчонки сидели на месте, но в глазах восторг. Какое там продолжение урока. Через двадцать пять лет на вечере встреч мне сказали: «А мы помним вас на том уроке, когда родился ваш сын». Они все замечают, все помнят.
    Что значит иметь гордое имя Тамара! Днем она почувствовала, что подступают роды. Телефонов в округе нет. Я на работе. Просить соседей вызвать скорую помощь – ниже ее гордости и самостоятельности. Поэтому собрала все необходимое, села на автобус и приехала в ближайший роддом. Там все ахнули: «Как сама? Как автобусом?» А через час родился сын весом четыре килограмма, ростом 54 сантиметра. Вполне богатырь. Сообщить об этом тоже было не кому, все без телефонов.
    После уроков побежал в роддом. Как же я не понял ночью, что он своими огнями салютовал рождению моего сына. Как не догадался, что там моя жена и наш первенец. На всю жизнь в памяти этот светящийся корабль, дающий начало новым жизням. Там началась жизнь моего сына, которого еще не видел, но уже полюбил, буду любить до самой своей последней секунды жизни. Никогда больше не видел этот роддом таким ярким. 
   Под окнами отирался еще один новорожденный папаша, молодой парень. Мы стали заглядывать в окна, надеясь увидеть жен. Окна были высоко над землей, поэтому мы таскали за собой бетонную мусорную тумбу, а потом балансировали на ней, стараясь не свалиться. В одной из комнат увидели новорожденных. Стали выбирать кто чей. Выбрали. Но тут в комнату вошла медсестра,  и мы попросили ее показать наших детей. Она выбрала двоих и поднесла к окну. Это были совсем не те, которых мы «узнали». Мой сын был крупнее, красивее. Тот парень в сердцах сказал: «Да, у тебя лучше». Еще бы! Потом бегал по магазинам. Купил детское корыто и большого белого плюшевого медведя для сына. Нести было неудобно, но потом положил медведя в корыто и так тащил. Дома все отмыл с марганцовкой, добиваясь полной стерильности.
    Перед выпиской купил счастливой матери, моей любимой жене двадцать три тюльпана, так как ей шел двадцать третий год. Передал их в больницу. Без малейших разногласий решили назвать сына Сашей. Как забирал домой, помню плохо, очень волновался. Все мысли были о том, чтобы скорее увидеть жену и сына. Красавец ты наш! А какие дули он крутил, по четыре на две руки. Вот так по жизни и крутит. Год вел дневник наблюдений, фотографировал. Поэтому пока опущу эти воспоминания.
Все хозяйственные заботы легли на меня. Крыша была покрыта небольшими металлическими пластинами. В дождь текла. Накрыл ее шифером. Это была мой первый ремонт дома. Сгнил сруб колодца, сделал новый. Надоело выносить из под умывальника воду, выкопал и забетонировал сливную яму. 
    Решили провести в доме водяное отопление. Топили две печи. Долго думал, как лучше расположить трубы горячей воды. Планировка дома была не такая как сейчас, и под нее никак не мог найти решение. Значит, надо изменить планировку. Все родственники были против перестройки дома, особенно Галина и Иван. Мама возражала, но не настойчиво. Тамара отнеслась безразлично. Сломал печь, которая была у входа в зал. Разобрал веранду. На месте окна в нашей столовой была дверь на веранду. Там, где сейчас веранда был сарай, убрал и его. Дед Яша сварил водяной котел, а потом в течение месяца сваривал трубы отопления. Все разрушения и сооружения пришлось делать одному. Тамару и сына отправил пожить в Нефтяники, мама днем работала. Несколько раз появлялся Сергей Шинкаренко, помогал, спасибо ему. Уставал страшно. Надо таскать доски, кирпичи, шпалы, балки. Стругать, пилить, тесать. Если работаю наверху и нечаянно уроню молоток, то подать его не кому. Надо спрыгнуть вниз, а потом лезть наверх. Уставал за день так, что не мог уснуть, а руки хотелось просто отстегнуть, как они болели. Строительных материалов не хватало, приходилось выбирать из старого, что осталось еще от отца. Как-то напротив дома остановился лесовоз с досками. Мама говорит мне: «Иди, поговори с ними, пусть продадут несколько досок». Не пошел, не смог, не умел выпрашивать. Пошла мама, договорилась. Закончил наружные работы, начались внутренние. Нужно дранковать стены, мазать их глиной. Дед Яша по субботам и воскресеньям варит трубы. Значит, нужен карбид, кислород. Все не покупается, купить не где, а достается. Сам сложил печь. Еще пацаном помогал отцу класть печь, кое-что запомнил, а дальше догадывался. Правда, у меня был консультант, д. Гриша Сосунов. Советы его были очень полезны. Раньше он никогда не курил, но, приходя ко мне, раскуривал сигарету и растолковывал мне, как делать печные колена и перемычки. Наконец, все сварили, запустили воду, а она из швов потекла. Тесть переваривает швы, потом куда-то пропадает. Оказывается, спит в малине, так как Иван для зоркости глаза успел ему поднести стакан водки. Просыпался, варил снова и опять засыпал. Заливаем воду, швы отпотевают. Варим снова. В конце концов, мне это надоело, пригласил сварщика, который после своей работы за пять-шесть часов обрезал все стыки, сварил их заново и ни один не отпотел. Когда перестелил пол, побелили стены, покрасили, то почувствовал облегчение выполненного большого дела. Но ремонт не закончился. В сентябре приехал из Невонки д. Гриша Ивлев, муж моей тети Лиды. Он отличный плотник. Мама выписала вагонку, шпунтованная доска, для обшивки дома. Я полагал заняться обшивкой на следующий год, но дядя решил мне помочь. После занятий спешил домой, и мы обшивали дом. Дядя был классный мастер. Очень многому меня научил. У меня бы так хорошо не получилось. Толщина дома увеличилась, поэтому мне пришлось доливать фундамент и переделывать все оконные проемы. За неделю работу закончили. Дом принял современный вид.
    У меня никогда не было разногласий с сестрой. В детстве Галина была  в меру ленива, пыталась хитрить, но не умело, не любила учиться. В ее аттестате, если не ошибаюсь, всего одна четверка по астрономии. Любила погулять, особенно по ночам. Но она моя старшая сестра и «воспитывать» ее я не мог. Редко на нее обижался. Хотя одна обида запомнилась. Отец дал нам задание вывести снег из ограды. Наверно, до этого была метель, так как снега было очень много. Галина стала говорить, что болит сердце, падала в обморок, но артистка она плохая, мне все скоро надоело, тем более, что скоро придет отец с работы. Не выполнить задание я не мог, поэтому пошел работать один. Таскаю снег корытом, а сам весь в обиде на сестру. Когда работы осталось минут на десять, появилась Галина и стала мне помогать. Обида прошла, но эпизод остался в памяти. Но теперь разногласия стали проявляться довольно часто. Я видел в них влияние Ивана. Иван считал свое мнение единственно правильным. Как он поступает, так и надо делать. У Галины тоже есть характер, поэтому они ссорились. Но постепенно в поведении сестры стали проявляться ивановы замашки – она всегда права.  Я старался не вмешиваться в их отношения, но многие из них не понимал. Так, когда Сережке было около годика, Иван, укладывая его спать, довольно чувствительно отшлепал ребенка, тот, наревевшись, заснул. Мне это было дико, но Иван говорил, что знает, что делает. К маме они приезжали только на такси и на такси уезжали. Галина однажды меня совершенно поразила. Приехала, как всегда на такси, к маме занять десять рублей и на нем же уехала. Такси туда и обратно стоило примерно десять рублей. Но зарабатывали они неплохо, жили лучше нас, точнее, как говорила мама, питались лучше нас.
    Прошло три года по окончанию института, и год работы в городской школе, в которой пять лет учился. Каким же я стал за это время? Сложный для меня вопрос. Физически почти не изменился. Худющий, стабильный вес семьдесят два килограмма. Спортом заниматься перестал, но физических нагрузок было достаточно. Этим меня и радовал мой дом, что не давал расслабляться без дела. Часто спорил с Шинкаренко, где лучше жить. Он, деревенский парень, мечтал жить в благоустроенной квартире, я, горожанин, – в частном доме. Так оно и получилось, Сергей через год получил квартиру, а мы до 1982 года жили в частных домах. Но вот теперь все поменялось. Он живет в частном доме, а мы имеем квартиру.
Социальный статус тоже изменился – я сын, муж, отец. Нагрузка на нас, конечно, увеличилась. Первое время внука в ванночке мыла баба Аня, а Тамара ей помогала. Моя задача была приготовить теплое большое полотенце. Мое правило – делать все вместе, даже если не требующего моего участия, однажды сыграло плохую шутку. Ночью Тамара кормила сына, а я бесполезно просыпался. Через несколько дней, во время уроков, случился небольшой сердечный приступ от переутомления. Пришлось устранить перегиб в своих правилах. С осени и последующие три-четыре года преподавал на подготовительных курсах в автодорожном институте. Он был расположен через дорогу от драматического театра. Домой приезжал в одиннадцать часов ночи. Нужно приготовиться к занятиям и погладить пеленки для сына. Но я не унывал, а был счастлив. Каждый месяц нужно вести сына к врачу. С Тамарой мы ходили вместе два-три раза. А позже в этот день приходил пораньше домой, укладывали сына в коляску, и я чуть ли бегом летел с ним в больницу, чтобы успеть на прием до ухода врача. Нет, не трудно мне было тогда. Я очень любил семью, чтобы чем-то тяготиться. Утомляли только ссоры по пустякам.
    Я был любящим сыном, а, значит, эгоистом. Галина, да и Тамара поговаривали, что хорошо бы маме найти себе мужчину, не оставаться же ей одной. Но я представить себе не мог, что в наш дом войдет кто-то и будет здесь жить. Мама, конечно, знала об этом настроении, и уступила моему эгоизму. Кто рассудит нас, кто прав, кто не прав?! Со стыдом скажу, что была и скрытая корысть, кто может претендовать еще на дом моего отца? Вот так я оставил маму в одиночестве. Через всю жизнь я пронес это горькое чувство и стыжусь им. Наверно, и по этой причине я занимался перестройками и ремонтами, чтобы мама ощущала, что в доме есть мужчина. Как и отец, все согласовывал с мамой, но окончательное решение было за мной.
    Профессионально вполне сформировался. Было ощущение, что всю жизнь проработал в школе учителем. Конкурентов в 114 школе не было. Отдельные родители радовались, что их дети попадают в мой класс, или, что буду преподавать в классе, где учатся их дети. С педагогическим коллективом был нейтрально дружен. Улыбался, разговаривал, шутил, но в учительскую старался не ходить. Забегал только со звонком на урок, чтобы взять классный журнал. Иногда замечал, что за время перемены в учительской бушевали какие-то страсти, все было предельно напряжено, но старался в них не вникать. Чаще всего это были бури в стакане с водой - по пустякам или по зависти. Во время обеда Людмила Сергеевна рассказывала, что там произошло, мне этого было достаточно. 
    На следующий год меня выбрали секретарем учительской комсомольской организации. Слово «выбрали» звучит громко и гордо, вернее спихнули. Мне было не до комсомола, поэтому к общему удовлетворению молодых учителей работа велась вяло. По районным показателям мы были в середине списка школ, а то и в хвосте. Меня иногда за это журили, что надоело. Через год заявил, что отказываюсь от должности  секретаря, а прошу назначить меня казначеем. Согласились. Школа сразу же вырвалась в лидеры. Секрет прост. Когда был учительским комсоргом, то заметил, что казначей плохо собирает взносы, и еще хуже их сдает в райком. Став казначеем, в день получки с учетной ведомостью обходил всех комсомольцев, собирал взносы и в этот же день отвозил в район. Все, больше от нас ничего не требовалось. В отчетах райкома комсомола стали появляться хорошие мероприятия, которые яко бы проводила наша школа, хвалили и ставили в пример. В райкоме меня знали лучше, чем комсорга. 
   Для меня это была детская игра, как выйти из глупой ситуации, набрав при этом положительные очки. Учился смотреть в корень, а не на обманчивые красочные поверхности. И тот комсомольский опыт был одним из начал прозрения. Хотя путь к нему был еще очень долог. Конечно, новый комсорг, школьная пионервожатая, понимая, что ее роль лидера только в названии должности, старалась сделать мне мелкие гадости. Я вовсе не стремился им стать. Отстаньте от меня, вот лучшее мое желание. Но и защищаться уже умел. В конце учебного года произошел маленький инцидент. На перемене подходит ко мне комсорша и говорит, что после уроков собрание. Пришел. На собрании она с гневом стала говорить о нарушении мной комсомольской дисциплины, так как собрание должно было состояться вчера вечером, а я не пришел. От наглых атак в первый момент теряюсь, но довольно быстро прихожу в себя. Спрашиваю, кто и когда объявил мне о собрании. Отвечает, что со вчерашнего дня висит объявление. Доска объявление висит напротив учительской раздевалки. Там их и читают. Но я переодеваюсь в своем кабинете, а спускаюсь по лестнице за этой доской, поэтому чаще бываю не в курсе. Значит, просмотрел, но могли бы и сказать. Сказал, что не видел никакого объявления. «Ах, так, - завелась секретарь, - сейчас принесу». Убежала. Вдруг одна учительница говорит, что видела, что объявление вывешивали сегодня утром, почему говорят, что вчера. Вот тут-то я взбесился. Приносят объявление и торжественно трясут им. Я же очень вежливо, как разговаривал бы с ученицей, спросил: «Скажите, кто и где вас научил лгать?». Комсорг опешила. «Вы утверждаете, что повесили бумагу вчера, - продолжал я, - Алла Ефимовна видела, что вы вывешивали ее сегодня». Собрание, конечно, было сорвано. С этой пионервожатой я больше не здоровался.
    Через год-два уже мог считаться высоко квалифицированным учителем физики, уже почти таковым был. Успеваемость в классах высокая, дисциплина на уроках отменная, предмет на уровне физики средней школы знаю, изобретаю какие-то новые способы преподавания и т.д. Конечно, еще не А.С.Макаренко или В.А. Сухомлинский, но впереди еще целая жизнь работы, которая мне уже нравится. Чувствую свою силу. Вижу огромный резерв возможностей, испытываю желание его полностью исчерпать. Ученики ко мне относятся неплохо. Пусть не все уважают, но и не мешают на уроках. Жалко, что не учат физику, а спрашивать, значит терять на них время, надо, но это издержки школы, а не мои.
    Но что-то свербит в душе, что-то снижает удовольствие от работы. Где же корни моего неудовлетворения. Оно есть и с каждым годом растет. 
   Звонок на урок. Поменяв журналы, захожу в физический кабинет из лаборантской. Лаборантская мое детище. Сделал стеллажи для приборов, принес слесарный верстак с тисками, натащил инструменты – все должно быть под рукою. Класс приветствует меня вставанием. Строго смотрю, чтобы кто-то не спрятался за спинами и не остался сидеть, или не стоял вразвалочку. Момент приветствия важен для дисциплины на уроке. Здороваюсь с классом, разрешаю сесть. Произношу несколько реплик, не относящихся к уроку, но важные для установления взаимопонимания. Я строг, но справедлив. Надо проводить опрос по теме прошлого урока. Это самая не приятная часть занятия. Желающих отвечать немного, да это одни и те же ученики. Мне нужны отметки и для троечников, и для двоечников. Не их знания, которых или нет, или их очень не много, а именно отметки. Моя воля, я поставил бы автоматом соответствующие их знаниям баллы, а работал с теми, которые хотят знать физику.  Сидели бы троечники смирно и слушали. Но этого нельзя делать, всеобуч. Конечно, среди них много лодырей, но немало и тех, кому физика не дается по складу их мышления. Мало, очень мало может быть учеников отличников, часто среди них зубрилки. Изучали же в курсе психологии об активности левого и правого полушарий головного мозга, которые определяют направленность мыслительной деятельности. Одни более приспособлены к изучению естественно-математических дисциплин, другие – гуманитарных. Если ученик хорошо успевает по математике или физике, то ему могут значительно труднее дается русский язык, литература и иностранные языки. И наоборот. На себе это испытал. Смотрю в журнал, класс замер. Могу эту издевательскую минуту растянуть, что когда-то и делал, но теперь нет желания. Мне искренне жаль учащихся, не способных к изучению физики, поэтому стараюсь поставить им отметки по дополнениям к ответам других учеников. Иногда одной фразы мне достаточно, чтобы поставить спасительную тройку. Театр абсурда.
    Для получения высоких отметок требовал от учащихся энергичности, уверенности ответа. Рассказывал им эпизод из моей школьной жизни. В пятом классе историю у нас вела Октябрина Павловна Землянская. Однажды она вызвала меня к доске. К уроку по какой-то причине не готовился, но материал помнил из ее объяснения на предыдущем уроке. Говорил очень уверенно, может быть, что-то и привирал, но получил за ответ пять. Обрадовался, но было и стыдно, что к уроку не готовился, а пятерку получил за нахальную уверенность. К следующему уроку я подготовился, и Октябрина Павловна меня вновь вызвала, или сам напросился. Материал я знал, но отвечать стал как-то размеренно, не спеша, тем самым компенсируя прежнее нахальство. Получил за ответ четыре. Учительница прокомментировала: «Материал знаешь, но не уверен в нем». Учитель, это знаю по себе, часто занимаясь другими делами урока, отвлекается, прислушивается не к содержанию ответа, а тону голоса. Мямлит, значит, не уверен, не знает. Тарахтит бойко,  уверенно, все нормально. Бывало, что ученик уже все рассказал, а не слышал содержание, только голос. Не рассказывать же ему заново. Задаю два три вопроса и ставлю отметку.

Комментарии (0)

Чтобы оставить комментарий, вам необходимо зарегистрироваться, или войти в систему: