+7 (913) 613 59 62

Войти
Регистрация

Концепция музея разработана Центром социального развития "Благолетие"
Сайт музея создан благодаря финансированию Омского областного общественного фонда поддержки работников правоохранительных органов "ЩИТ", на средства победителя городского конкурса социальных проектов 2012 г.
На стендах музея «Книга жизни» Вы имеете уникальную возможность  поведать потомкам о своей жизни, о родных и близких людях, друзьях, коллективах и организациях. Сделать это несложно. Было бы желание, мы вам поможем.

Подробнее о музее

Борсуковский Борис Александрович

777 0

Борсуковский Борис Александрович

Человек который пытается заглядывать в неведомое, составлять проекты и реализовывать их в действительности.

8 951 423 2820

20.05.2013



 

Высшая школа

  

   Высшая школа началась для меня в 1977 году, спустя шесть лет по окончанию института. 
Недавно услышал об исследованиях методологов по теме «Теория случая». Вроде бы нелепость создавать теорию неожиданности, непредсказуемости. Коротко о случае говорят: «Быть во время и в нужном месте». Это обязательное условие, но не достаточное. Теория направлена не на создание случаев, а их использование. Случайности проявляются вокруг нас постоянно, но мы их или не замечаем, или не знаем, как воспользоваться. Но они нередко несут на себе печать судьбоносности. Прозевал, не использовал шанс, который давала судьба, другой такой возможности может и не быть. Но об этой теории напишу как-нибудь позже. А вот переход в высшую школу для меня и есть пример из теории случая.
  Работая в школе старался не заниматься пересказыванием материалов учебника физики, а искал новые приемы, подходы в обучении. Главным консультантом для меня был Владимир Владимирович Завьялов. Хотя консультациями его советы назвать было бы сложно, но я заезжал к нему на кафедру, рассказывал о работе, планах.
  Уже писал, но повторюсь, что в августе 1977 года, не помню по какой причине, я оказался в пединституте. Выходя из здания института, повстречал Льва Борисовича Штрапенина. Вместе пошли к остановке, о чем-то разговаривали. Но вскоре Лев Борисович стал расспрашивать о моей работе в школе. Я очень уважал нашего лучшего преподавателя, поэтому отвечал довольно откровенно. Неожиданно Лев Борисович произносит фразу, которая и стала для меня тем замечательным случаем, который существенно изменил мою жизнь: «Я не случайно расспрашиваю о вашей работе». На что я довольно непринужденно ответил, что догадываюсь, хотя совершенно ничего не понимал – мало ли о чем может с тобой разговаривать твой преподаватель. «Хочу предложить вам должность ассистента на моей кафедре для работы на рабфаке», - продолжил Штрапенин. На что я, неожиданно для самого себя ни секунды не раздумывая, ответил: «Я согласен». 
   Вот он шанс судьбы. Думал ли я раньше, что мне предложат место преподавателя в институте, в котором учился. Конечно, нет. Мои планы не шли дальше должности директора школы. Наука, в исследованиях ученых, была только средством для практики моего преподавания. Я не мечтал о науке, не знал, как в ней работать, не готов к ней. Да я один из немногих учителей физики использовал «Планы обобщенного характера» профессора А.В.Усовой, но только благодаря подсказке Владимира Владимировича. Применял в своей творческой интерпретации методику опорных сигналов В.Ф.Шаталова, о которой прочитал в газетной статье. Использовал и разрабатывал дидактический материал для решения задач с выбором вариантов ответов. Отработал технологию помощи учеников в проведении физического практикума. Но это все находки творчества, но не науки.
   Но ответ мой на предложение Льва Борисовича был моментальный, как будто я его ждал. Дальше пошел разговор о технике участия в конкурсе, где Лев Борисович прогнозировал 95% успеха, документах, которые нужно представить на конкурс.
   Проводив Штрапенина, вернулся в институт и рассказал о полученном предложении Владимиру Владимировичу. Тот обрадовался и пообещал недостающие 5% добавить от себя. Так я был принят ассистентом на кафедру общей физики для основной работы на рабфаке (рабочий факультет). 
   Часть нагрузки приходилась на практические, семинарские и лабораторные занятия по общей физике на физическом факультете. Ведущим преподавателем факультета был Лев Борисович Штрапенин. Я легко решал задачи по школьному курсу физики, но Лев Борисович терпеливо показывал, точнее, учил как решать задачи общего курса физики. Лабораторные занятия вел паре с Юрой Полушкиным и Раисой Ниловной Волковой. Меня окружали мои преподаватели, которых я всех знал и, которые хорошо знали меня. Работать было легко и интересно. Начался этап нового профессионального и личностного роста.
    Деканом рабфака был Мирлен Лазаревич Аксенов, мой бывший декан. Относился он ко мне с большой симпатией, а я с уважением. Занятия на рабфаке по программе школьного курса физики не представляли для меня никакой трудности, так как был большой опыт школы и подготовительных курсов автодорожного института. Физику вел в группах биологов и художественно-графического факультета. Я был ненамного старше своих учеников. Мне 27 лет, а им по 20-21 году. Старался помочь понять физику, не вредничал и не зазнавался. Не нужно было их воспитывать, что облегчало работу. До сих пор считаю, что работа на рабфаке лучшее мое время в институте. Это был мой уровень, где не надо было тянуться и пыжиться. Я придумывал новые методы преподавания, вводил машинный опрос, карточки с выбором вариантов ответа, новые формы лабораторных занятий.
    В институте мой профессиональный рост продолжался. Работа на физическом факультете и рабфаке дополняли друг друга. Многое из вузовского курса физики подзабыл, пришлось позаниматься в библиотеке, особенно перед семинарскими занятиями. Но в то же время чувствовал, что стал ленив, не мог найти время, чтобы самому провести все эксперименты лабораторных занятий. Отвечая на вопросы студентов, иногда откровенно «плыл». Конечно, мой профессионализм повышался, но был еще значительно ниже уровня преподавателей факультета, а приложить значительные усилия, чтобы достигнуть этого уровня, не пытался. Однажды, Юра Полушкин, видя, что я плаваю, потребовал от меня рассказать ему теорию какой-то работы. Я вспылил, наговорил грубостей, хотя понимал, что в сущности он прав. Юра стал оправдываться тем, что и его когда-то так же гоняли старшие товарищи, но меня это не успокоило. Не мог же я ему признаться, что просто не знаю этой теории. Юру я и по студенчеству недолюбливал, а тут не взлюбил окончательно. На факультете мне часто приходилось пыжиться, надувать щеки. Это был не мой уровень, и я им тяготился. Назначили куратором группы первого курса. Эта работа была мне совершенно в тягость. Приходил в группу, поддерживал с ней какие-то отношения, а с некоторыми ребятами вполне дружеские, но не больше. Ходил с ними в поход, вместе готовились к праздникам «Дня физика», но это только отдельные эпизоды, а не система работы.
   О Раисе Ниловне уже писал по студенческим воспоминаниям. Теперь мы коллеги, на равных, а в чем-то чувствую себя немного выше. Она сникла, устала от физики, профессиональный уровень ее давным-давно где-то застрял и не повышался. Для студентов это было не очень заметно, но я мог сравнивать. Иногда она жаловалась, как ей трудно преподавать, особенно проводить научные эксперименты, которые от нее требовали. «Сижу за прибором, а лампочки мелькают, мелькают. Я устаю, ничего не соображаю», - как-то пожаловалась она. Моя благодарность к ней за те уроки, полученные от неё в студенчестве, выражалась в желании её успокоить, подбодрить, но большее было не в моих силах.
    Установились хорошие отношения с Владимиром Владимировичем Завьяловым. Первый год методику я не вел, но в кабинете методистов бывал часто. Владимир Владимирович очень доброй души человек. Веселый, улыбчивый, разговорчивый. В помощи никогда не отказывал. После Людмилы Сергеевны это мой второй воспитатель.
    Из-за Владимира Владимировича  у меня были довольно напряженные отношения с моим бывшим куратором Виктором Иосифовичем Ровкиным, который не любил Завьялова. Их взаимоотношения не сложились с тех времен, когда Ровкин был еще студентом, а В.В. (так сокращенно между собой мы называли Завьялова) читал у них курс теоретической физики. В.В. отличный методист, в школе ученики ходили за ним толпами, но слабый теоретик в физике. Конечно, лекции были не на самом высоком уровне, что вызывало насмешки у некоторых студентов, к числу которых относился и Ровкин. Теперь В.И.Ровкин опытный преподаватель, сам  неплохо читает курс теоретической механики, а это высший класс, преподавательская элита, терпеть не может методистов, а главное В.В. У меня же с Ровкиным еще со студенческих лет были какие-то неопределенные отношения, а теперь они стали еще более натянутыми, хотя меня это мало беспокоило. Я уважал его, как моего куратора, преподавателя с отличными организаторскими способностями, создателя праздника физики на нашем факультете. В учебном процессе мы нигде не пересекались. Правда, как заместитель декана он делал мне, не думаю, что преднамеренно, довольно пакостное расписание, но с этим я мирился.
    Как уже писал, в первый год работы в институте, продолжал вести занятия в школе. Но это был мой школьный закат. А что взойдет в высшей школе было совершенно не понятно. Личность моя перестала развиваться, скорее, портилась. Появилась гордость, а с ней и усталость. Конечно, повод для гордости был. Даже не мечтал работать в вузе, соизмеряя свою подготовленность к этой работе с требованиями к ней. Они были не в мою пользу. Фортуна улыбнулась мне, подняв на более высокую профессиональную ступень, открыв тем новые перспективы. Конечно, нужно было расти, защищать диссертации, искать себя в науке. К этому был совершенно не готов. Но положение требовало. В исследованиях по физике себя не видел. У Штрапенина была своя аспирантура, но за десять лет ни одной защиты диссертации. А.Окмянский был аспирантом Штрапенина. Через два года аспитантуру закрыли, а Сашу отчислили за не выполнение им  научного плана обучения. Оставалась более близкая и понятная мне методика преподавания физики. Но куда обращаться совершенно не знал. Веское слово в моей судьбе сказал В.В.Завьялов. Спасибо тебе, мой дорогой учитель! Но до аспирантуры было еще три года работы в вузе.
    И все же я портился. Не было какого-то остервенения в работе, порыва. Расслабляться сильно нельзя, недорослем среди преподавателей быть не хотелось, но и большой активностью не страдал. Все зависело от того, с кем общался по работе. Если им был мой бывший преподаватель, которого уважал, то я внимателен, ответственен исполнителен. Если новый преподаватель или, что хуже почти сверстник, чувствовал с ним равенство, которое ничем не подтверждалось. Во мне стало развиваться ехидство, осуждение, некоторое высокомерие, поиск понятной только мне справедливости. Я осознавал эту пагубность, но ничего с собой поделать не мог. Особенно это было заметно в отношениях к Ю.В.Полушкину и Анатолию Александровичу Боброву.
    Конечно, поведение обоих было достойно некоторого осуждения, как и мое тоже, но ошибка была в том, что я все же обсуждал их и осуждал. Были, конечно, слушатели, поэтому старался. Как я был глуп! Да и сейчас недостатки прошлого во мне не изжиты. Нет, я не считал себя выше их, но и не ниже, а это было не так. Юра семь лет проработал в институте, но ни дня в школе. «Какой же он преподаватель педагогического института», - рассуждал я. Это сейчас понимаю, что он  преподаватель физики и астрономии в высшей школе, а не методики преподавания физики в средней школе. Я не понимал между ними разницу. Он напоминал мне Раису Ниловну, но, конечно, более способный и творческий. Немного по отношению ко мне высокомерен, что я не мог вынести и отвечал осуждением его недостатков. Я был уверен, что довольно скоро его профессионально обойду, в чем ошибался. К счастью, мы никогда не враждовали.
    С А.А.Бобровым познакомился в институте. Он вел методику физики на математическом факультете, старший преподаватель, аспирант. Лет на десять меня старше, но я этого не замечал. Меня раздражала в нем, как мне казалась, какое-то подхалимство. Когда он общается с равным или стоящим профессионально ниже его, то заносчив, без нужды назидателен, поучителен. Если собеседник выше, то любезен, предупредителен. Если ранг собеседника для него несоизмеримо высок, то откровенно мне напоминал приторного «тонкого» из рассказа А.Чехова «Толстый и тонкий». Стоял перед ним чуть ли не на цыпочках, садился на самый краешек стула, превращаясь во внимательный перпендикуляр. Я же был более свободен в своем поведении с важными персонами, а поведение Боброва меня просто смешило. Когда он дорастал до уровня персоны, то уважительность исчезала. Если бы я все замечал и молчал. Нет, лез с ехидными разговорами, конечно, портя мнение о себе.
    Балансом в отношениях с А.А.Бобровым было то, что он написал интересную диссертацию по планам обобщенного характера в проведении лабораторных занятий и физических опытов в школе. Диссертация на много лучше моей. На основе этих обобщенных планов я разработал свои методики проведения лабораторных занятий, которые успешно применял в школе и на рабфаке.
    О карьере ученого я не мог мечтать, по причине того, что в науке ничего не смыслил. Творчески переработать открытое кем-то мог, но найти новое в известном было не по силам. Мыслил только известными мне категориями. Работая в институте просто необходимо иметь ученую степень, хотя бы для того чтобы получать высокую зарплату. Так ассистентом с учетом шести лет работы в школе имел оклад 140 рублей. Плюс 15% северных, что в итоге составляло 163 рубля. У доцента максимальный оклад 320 рублей, в два раза больше моего. На рубль можно было шикарно пообедать в столовой, на десять погулять в ресторане, где мы почти не бывали. Вот такой несложный материально-научный расчет получался.
    Но и меня недолюбливали в институте, хотя это никогда не проявлялось в откровенном виде. В институтах интриги всегда умели плести, это не простодушная школа. Однажды нас на факультете заставили сдавать нормы ГТО. В программе было четыре легкоатлетических вида. Спортом уже не занимался, но так как жили в частном доме, то был в неплохой форме. Бег на сто метров я выиграл. В студенчестве я был чемпионом института на этой дистанции. Прыжки в длину не любил, но и их выиграл, как не старались мои соперники. В беге на один километр был вне конкуренции – это же моя дистанция. Оставалось метание гранаты. Не очень надеялся на успех. Павел Петрович Бобров, доцент кафедры, старательно делал гимнастику, разогревал мышцы рук, наверно, надеясь на победу. Но я и гранату умудрился закинуть дальше всех, а в адрес П.П.Боброва съехидничал что-то типа, разогревать нужно, если есть, что разогревать. Бобров, конечно, обиделся, хотя и не подал виду. Но, когда он стал проректором по науке института, то эту его обиду я всегда чувствовал.
    Я комсомолец. Пусть не активист, но и не рядовой поставщик членских взносов. Комсомол меня уже интересовал мало, вырос из него. Никаких ярких комсомольских дел в институте, да и в стране не наблюдалось. Заплатил взносы, и никому уже не нужен. Но обязать через комсомол можно, например, поехать летом на два месяца командиром студенческого строительного отряда. Комсомол – это ступенька в партию, значит, продвижение по служебной лестнице. Я же атеист, марксист, верящий в идеалы коммунистической партии и пропаганды. Конечно, хотел сделать карьеру для материального благополучия, поэтому нужно себя как-то проявить. Понимал, что в партийную элиту путь закрыт. Это особенная каста, которая строго фильтрует людей на своих и не своих. Но в моей ситуации партбилет и ученая степень могли способствовать продвижению при условии наличия каких-то организаторских способностей. Их нужно проявить.
   Из рабфаковцев был создан строительных отряд. Меня назначили его командиром. В стройотрядах я не был, но школьный опыт разных ремонтов был в достатке. Название отряду придумали «Эрон», что расшифровывалось совершенно глупейше «энергичные ребята особого назначения». Строительный объект был в черте города на левом берегу в поселке «Солнечный» за пивоваренным заводом. Работали на строительстве комбината рыбной гастрономии (КРГ), проще огромные холодильники. Сказывался возраст ребят, рабочий опыт. Работали неплохо, со смекалкой, хотя и при полной бесхозяйственности на объекте. Так в одном из блоков упала кирпичная стена. Я предлагал кирпич очистить от бетона и использовать вновь. Нет, пригнали трактор и все заровняли. А на этом месте мы возвели новую стену, которая к следующему году тоже упала. Поставили перегородку из асбестоцемента. Бетонировали полы в цехах. На следующий год эти полы пришлось разбивать, так как строители забыли положить под ними канализацию. Потом снова бетонировали. Конечно, работу нам давали самую дешевую, но все же рублей по двести мы получили. Конечно, приходилось хитрить, мудрить с нарядами, но отношения с прорабом и мастером были не плохие, а работали мы по десять, двенадцать часов в день без выходных.
    На втором году работы в институте меня выбрали в комитет комсомола института. Даже не помню, что я там делал. Нет, одно комсомольское мероприятие помню. Мы решили провести атеистический вечер. Я разрабатывал сценарий и его постановку. Была какая-то лекция, затем занимательные опыты, разоблачающие религиозные фокусы, а потом танцы. Этот вечер мы проводили перед восьмым мартом. Написали объявление, по-весили перед входом в институт. Но произошел небольшой инцидент. Зав. кафедрой физкультуры Семен Михайлович Расин, которого я знал еще со времен студенческих тренировок, пошел в партком и заявил, что этим вечером мы обижаем чувства верующих. Я просто ошалел от такого поступка. Какие чувства, Бога нет, все придумки, мы же научный атеизм изучали. Вечер состоялся. Молодежи было немного, а рядом гуляла кафедра математики. Кто-то сбегал за ними. С ними пришла и моя жена, так как она в это время работала лаборантом кафедры алгебры. Они уже хорошо погуляли, изобразили перед всеми сцену из какого-то придуманного ими спектакля, где Тамара играла  молчаливую принцессу, и довольные собой удалились. Спустя годы понял всю глупость этого вечера и достойно оценил духовный подвиг С.Расина. А домой мы тогда с женой приехали по отдельности.
    В педагическом институте проработал шесть лет и между ними три года аспирантуры. Первые три года до поступления в аспирантуру работа преподавателем вуза меня как-то привлекала. Но неподготовленность к ней была огромная. Этот недостаток компенсировался моей быстрой обучаемостью и некоторой сообразительностью новичка. Ставил перед собой цели и к ним стремился. Становился рациональным и расчетливым. Попал в вуз – делай карьеру. Помощи ждать неоткуда, делай и добивайся сам. Умей себя показать и добиться желаемого.
    В институте круг общения значительно сократился. В школе проще, там перед тобой ученики. Они заполняют все твое рабочее время. Студенты же с тобой только на занятиях. Ты им интересен только тогда, когда ведешь у них свой предмет. Сдали зачет или экзамен – не нужен. У преподавателей свои группировки. Профессора и доценты – это элита. С ней может на равных общаться только прослойка старших преподавателей, давно работающих в вузе, но не имеющая ученой степени. В свою очередь элита делилась на физиков и методистов, которые постоянно, но тактично враждуют между собой. Причем инициаторами чаще выступают физики, особенно теоретики. Научный уровень доцента методиста физики считался ниже уровня доцента физико-математических наук. Старшие преподаватели – это более низкая ступень, чем элита, но уважаемая. Между этими уровнями большой вражды нет, если не существует личная неприязнь. Старшие преподаватели стремятся получить звание доцента и войти в элиту, а доценты уже не боятся потерять это звание, оно пожизненное. Слой ассистентов – низший преподавательский уровень. Им управляют все вышестоящие преподаватели. Правило поведения ассистентов сформулировал Сережа Павлов: «Благодари и кланяйся. Кланяйся и благодари». Всю чёрную учебную, научную и общественную работу выполняют ассистенты.
    Второй год моей работы отметился тем, что кафедра общей физики разделилась на две: общая физика и теоретическая физика. Оказался на кафедре теоретической физики и у меня появилась нагрузка по методике преподавания. Навсегда распрощался с Львом Борисовичем, он остался на кафедре общей физики. Но теперь появились более прочные контакты с Владимиром Владимировичем. Он возглавлял группу методистов, в которую вошел и я.
    Конечно, будущую работу в институте связывал с методикой преподавания физики. Есть опыт работы в школе, понимаю этот предмет, да и школу не оставил. Другими словами, наблюдался плавный переход на новый профессиональный уровень, имеющий под собой довольно прочное основание. Мне интересно работать, наметились перспективы профессионального роста. Но замечал, что темп этого роста замедлился, чувствовал, что он может привести меня в никуда. Пройдет время и освоюсь в новых учебных предметах: разберусь в лабораторных работах, вызубрю темы семинаров и практических занятий. А дальше что? Привычная работа, утомляющая однообразностью.
    Если в школе нужно готовиться к урокам, пусть не писать конспекты или планы уроков, которые терпеть не мог, но все же продумывать заранее, пусть затратив на это всего несколько минут, схему проведения занятия, то в институте даже того не требовалось. К семинарским занятиям студенты готовились по повторяющимся из года в год вопросам. А преподавателю, в должности ассистента, на этих занятиях не обязательно демонстрировать глубину своих знаний. Часто достаточно было сидеть с умным выражением лица, подавая отдельные реплики и ставя отметки, которые студентам в сущности совершенно безразличны. Результат важен только при получении зачета и сдачи экзамена. 
   С проведением лабораторных занятий по методике физики было еще проще. Все оборудование школьное, эксперименты простейшие, отметок никаких, только зачет по занятию. Не занятие, а сплошное развлечение. 
   Это меня и настораживало. Финалом могла стать потеря интереса к работе. Я всегда чувствовал в себе склонность к творчеству, точнее поиску своего, нового при сдерживающем факторе лени. Глупейшая студенческая клятва, не делать сегодня то, что можно сделать завтра, преследовала меня. Передо мной открывались большие возможности, но усилия к их реализации были, скорее всего, не адекватными.
     Было несколько курьезных ситуаций на экзаменах.
    Однажды меня включили в приемную экзаменационную комиссию на заочном отделении. Ко мне подошел бывший мой декан Порошин (имя забыл) и спрашивает, знаю ли я преподавателя кафедры физики, и называет имя женщины. Ей надо помочь. Меня удивило, чем же могу оказать ей услугу. Спросил об этом. Оказывается, надо помочь устроить ее дочь в садик. Я в не-доумении уставился на Порошина. Он пояснил, что сейчас начнется вступительный экзамен. Физику будет сдавать абитуриентка, племянница заведующей детского сада, в который и нужно девочку устроить. Нужна четверка. Уговаривать меня не пришлось – надо же помочь женщине. Но к этой протеже добавили еще несколько, что мне было совершенно безразлично. В ведомости напротив их фамилий поставили точки, всем нужны четверки. Начался экзамен. Абитуриенты отвечали на вопросы билетов довольно неплохо. Подходили и те, против фамилий которых стояли точки, получали свои четверки. Но вот за мой стол села племянница зав. садом. Посмотрел вопросы и предложил отвечать на первый вопрос. Молчание. Традиционный вопрос о готовности к ответу проигнорирован все тем же молчанием. Причем в ее глазах читалось удивление по поводу приставания к ней. Отвечать она не собиралась, но отметка не меньше четверки нужна. Я заволновался. Как же ставить отметку, если ни слова не сказано. Предложил перейти ко второму вопросу. Все та же немая картина. Задача не решена. Мне было совершенно безразличен ее ответ, но и выполнить просьбу Порошина в такой ситуации не мог. Девица упорно молчит, ждет выполнение какого-то с кем-то уговора, а мне отдуваться.
    Но неожиданно с целью или без цели в аудиторию вошел Владимир Владимирович Завьялов. О чем-то спросил, пошутил, заметил мое растерянное лицо, подошел. Я откровенно признался ему в сложившийся ситуации, в которой нет другого решения, как выставить девицу за дверь. В.В. посоветовал не спешить и сел на свободный стул рядом с нами. Взял экзаменационный билет, прочитал вслух первый вопрос. Потом обращаясь к абитуриентке спросил: «Не кажется ли вам, что …». И проговорил определение какого-то понятия из этого вопроса. Та от растерянности кивнула головой в знак согласия. В.В. радостно заявил: «Видишь, она согласилась, значит понимает о чем речь». Потом продолжил расспрашивать девицу: «Согласны ли вы…» И продолжил отвечать на билет вопроса. Снова был кивок головой в знак согласия. В.В. даже пришел в восторг: «Все понимает!» Этот диалог продолжился и при ответе на второй вопрос билета, после чего В.В. констатировал: «На пять не знает, но четверку поставить можно». 
   На следующий день на вступительном экзамене по физике на худграф я попробовал применить этот прием при ответе юноши, который явно «плыл» в ответах, но все же старался что-то сказать. Получилось довольно слабая копия, наверно, не хватала опыта отвечать за экзаменуемых.
    Был назначен куратором в группу физиков первого курса. Попытался ис-пользовать свой студенческий и школьный опыт, но результат получился довольно слабый. В школе привык, что ученики ждут меня, вместе решаем какие-то вопросы, здесь после занятий все расходятся, да и я не каждый день был в институте. Кураторство постепенно перешло в формальное отношение, в котором мы не особенно нуждались друг в друге.
    Исключением мог стать традиционный «День физика». Но к этому времени он захирел, стал превращаться в заурядные вылазки на природу. Когда я пришёл работать в институт, то там уже подобралась группа молодых аспирантов и ассистентов, которые были участниками первых праздников на факультете. Приближалась весна и мы решили восстановить праздник. Собралась группа молодых преподавателей: Александр Окмянский, Юрий Никулин, Володя Закотнов, Николай Кухор и др. Стали продумывать сценарий праздника, заниматься его организацией в студенческих группах. Праздник состоялся и неплохой, было много шуток, песен, конкурсов. 
Конечно, не обошлось без выезда на природу. Преподавателей поехало немного, в основном молодёжь, но и это было хорошо. Традиционный общий костёр, танцы под магнитофон, электрическое освещение площадки (привозили электрогенератор), конкурс кашеваров, тумба-юмба, домбайский бокс, футбол – полный набор туристских развлечений. Я молод, полон сил и задора, но уже не студент, преподаватель. Общаюсь с группой, пою песни, но не равный им, чувствуется некоторая дистанция.
    Был осенний выезд с группой на природу, который запомнился ночным костром и песнями в исполнении братьев Эйсфельд. Были конкурсы в институте, в которых группа принимала участие. На первом конкурсе кошеваров они решили отшутиться и приготовили блюдо их шнурков от кед. Шутку комиссия не поняла. На следующий год решили не шутить, приготовить оригинальное блюдо. Им был огромный полый колобок из теста с крышечкой, заполненный грибами из теста, заняли призовое место.  
  Параллельно с нами училась группа заядлых туристов. На конкурсе в коридоре они поставили палатку, разожгли настоящий костёр, раскрыли банки консервов «Завтрак туриста», расселись кругом и пели песни. Чудная пора студенчества!



    

Комментарии (0)

Чтобы оставить комментарий, вам необходимо зарегистрироваться, или войти в систему: