+7 (913) 613 59 62

Войти
Регистрация

Концепция музея разработана Центром социального развития "Благолетие"
Сайт музея создан благодаря финансированию Омского областного общественного фонда поддержки работников правоохранительных органов "ЩИТ", на средства победителя городского конкурса социальных проектов 2012 г.
На стендах музея «Книга жизни» Вы имеете уникальную возможность  поведать потомкам о своей жизни, о родных и близких людях, друзьях, коллективах и организациях. Сделать это несложно. Было бы желание, мы вам поможем.

Подробнее о музее

Институт усовершенствования учителей

3972 0

Борсуковский Борис Александрович

Человек который пытается заглядывать в неведомое, составлять проекты и реализовывать их в действительности.

8 951 423 2820

31.07.2013





Институт усовершенствования учителей

 


   1986 год. Новый поворот судьбы, впервые предложили занять солидный руководящую должность, стать заведующим ещё не существующей кафедры. Министерство просвещение приняло решений о создании в областных институтах усовершенствования учителей научных кафедр. Первой в Омском ИУУ должна была стать кафедра «педагогики и психологии». 
     Почему обратили внимание именно на меня, не знаю до сих пор, гадать не собираюсь. Но ещё более не понимаю, особенно с вершины прожитых лет, почему согласился. С педагогикой было понятно, чуть-чуть поднахватался знаний, но вести научную работу в области психологии – это верх моего нахальства. Психологию нам читали один семестр на первом курсе, всё! В диссертации касался вопросов психологии, но не дальше темы исследования. Более того, в то время психология как научное направление развивалось только в двух городах: Москва и Ленинград, школы постоянно между собой соперничали. В других вузах СССР кафедры психологии были большой редкостью, которые не играли особой научной погоды. Если в педагогике хоть что-то понимал, то в теории психологии мои знания мало отличались от нуля. Была практика школьной работы, почитывал психологические брошюрки, но этого явно недостаточно для руководителя кафедры.
    Но во мне не пропал дух исследователя, желание личного развития, познания. Самомнение тоже имело место, как же в 35 лет заведующий кафедрой, конечно, льстило самолюбию. Не знаю – познаю, не умею – научусь. Понимал ли меру ответственности, сомневаюсь. Но девиз жизни – если не я то кто же, кто же если не я – решительно подталкивал к непознанному. Ох уж эти девизы!
   В последних числах августа 1986 года пришёл в здание института усовершенствования учителей, расположенного по улице Тарская. До революции в этом здании была мужская гимназия, а после школа № 19.  Документы о моём переводе принимала Нина Сергеевна Самохвалова, заместитель директора института по учебной работе. Директором института была Елизавета Сергеевна Буяновская. 
   Мне показали комнату, состоящую из трёх небольших комнатушек, две из которых передавались кафедре педагогики и психологии. В комнатах пусто, как и у меня на душе. Кафедра это я и две пустые комнатки, то есть начало с нуля. Себя в должности заведующего я тоже относил к нулю. Правда предупредили, что через две недели, после возвращения из отпуска, старшим преподавателем перейдёт методист института Альбина Павловна Каткова, но пока один. На другой день принесли какую-то мебель, я занял среднюю комнату под кабинет заведующего, напоминающую кабинет Антонины Васильевны Усовой, устроился за большим письменным столом и задумался над традиционным русским вопросом «Что делать?»
    Подходило время традиционных августовских педагогических конференций. Это интересное явление в системе образования, оно несло свой положительный эмоциональный заряд, но при этом было не менее бесполезно содержательно. 
    В отличии от многих профессий учителя независимо от возраста и педагогического стажа ждут начало учебного года. Первое сентября оформилось как праздник не только для учеников, особенно первоклашек, но и для учителей. Учитель молод душой, целеустремлён в будущее, вероятно, по причине осознания, что он это будущее готовит. Возможность в праздничной обстановке собраться перед началом сложной, ответственной и интересной работой, встретиться с коллегами других школ, что происходит не часто, было естественной и ожидаемой потребностью. За время работы в школе я только один раз участвовал в такой конференции, которая проходила доме культуры им. Лобкова и испытал описанные выше положительные эмоции. 
    А вот обязательная содержательная часть конференции ничем не запоминается, если в докладе заведующего РОНО не прозвучит номер твоей школы в тексте одобрения или порицания. Но это традиционные издержки любой советской системы, образование в ней не исключение. Выступления ораторов, переполненные одобрениями, пожеланиями, отчётами, редко вызывали интерес, хотя выслушивались с привычным вниманием. Говорилось и о планах на будущий год, но они мало чем отличались от прошлогодних. Образование, как и медицина, инертна по определению, к новациям относятся с настороженностью, не навреди, исправлять промахи обучения и воспитания очень не просто, бывает, что и невозможно.
     Меня вызвала к себе Елизавета Сергеевна Буяновская, познакомились, кое-что обсудили по организации кафедры, а она же первая в институте. Но главным был вопрос выезда в район области на августовскую педагогическую конференцию. Выбрал Полтавский район, куда же ещё ехать, как не на Родину моих родителей. Конечно, был переполнен гордостью за себя. Босоногим мальчишкой бегал по улицам Полтавки, а теперь приехал как представитель института, заведующий кафедрой, звучит же.
    Утром пришёл в районный Дом культуры. Обязательным атрибутом конференции был книжный магазин, где можно было что-нибудь интересное прикупить. Первым делом иду к книгам, несколько штук купил. Потом меня проводили в комнату для президиума, где собирались почётные гости перед тем как пройти в президиум. В комнате находилось несколько незнакомых мне начальников, я отошёл в сторону и стал рассматривать приобретённые книги. Подошёл солидный мужчина, поздоровался и сказал: «Чем же это интересуются новые заведующие кафедр?» Я удивился, но понял, что обо мне уже кому-то доложили. Подал книги, мужчина полистал и, обращаясь к остальным, сказал: «Вчера я был в селе, где девятиклассник попросил меня разрешить работать на время уборочной у отца помощником комбайнёра. Молодец! Растёт настоящая смена». А меня чёрт дёрнул возразить: «Но по закону новой реформы школы, запрещено отвлекать учащихся от учебного процесса, даже на время уборочной компании». Мужчина в запале своей восторженной фразы возразил: «Но есть же отклонения». Но и я не сдавался: «Отклонение отклонению рознь». В комнате установилась мёртвая тишина. Мужчина вернул мне книги и сказал: «Ладно, посмотрим на работу новых учёных». Тут нас пригласили в президиум, стали представлять почётных гостей, когда же сказали, что на конференцию приехал третий секретарь обкома партии (имя не помню), то поднялся тот самый мужчина. Я понял, вляпался, и не ошибся.
     По возвращению вызвала к себе директор института и с тревогой в голосе спросила, что я натворил на конференции. Ей уже звонил этот секретарь и интересовался мной. Попытался объяснить ситуацию с законом о реформе, Елизавета Сергеевна соглашалась, но советовала впредь быть осторожнее. Никаких последствий для меня не последовало, вероятно, по причине того, что проработал всего несколько дней, неопытен.
    Сентябрь 1986 года запомнился холодной погодой и пустотой одиночества на работе. Сидел в промозглом кабинете и мучительно думал, как в неведомом мне учебном учреждении организовать работу кафедры.  Несмотря на то, что учреждение называлось институтом, оно полностью состояло из методических кабинетов, чему более подходило бы название Областной методический кабинет. 
    Сотрудники института встретили меня с любопытством и настороженностью. Они: асы методической работы, знают её в мельчайших деталях; прекрасные организаторы различных курсов учителей; первые, опытные помощники областного отдела образования; легко ориентируются в районных и школьных структурах управления – вершина методической мысли и технологий обучения и воспитания. Возражать против этого не приходилось – знания и опыт был присущ всем методистам института. Новички там были редкость, приглашали на работу только опытных и проверенных в работе.
     И вдруг в институте появляются кафедры, а сотрудниками будут специалисты с учёными степенями и званиями. Наука для методической работы не была новостью, они и были призваны распространять, внедрять её разработки. На курсы приглашались учёные институтов, кандидаты, доктора наук, замечательные лекторы и педагоги. Приглашались лекторы из других городов, даже академики из Москвы. Так что наука для работников методических кабинетов была не новостью, а нормой работы. Но учёные по их приглашениям приходили, приезжали, но обязательно уходили. Они всегда гости, а методисты радушные хозяева. А тут пришли и остались, точнее, пока пришёл один и остался. Зачем? Кто он, каков специалист, какая личность значения не имеет. 
     Методисты института понимали, соглашались, что приглашённые учёные обязаны проводить свои занятия на более высоком научном уровне, раскрывать содержание тех или иных открытий, которые пока не вошли в широкую практику обучения и воспитания. Сформировалась практика взаимодействия науки и методической службы. Учёный – локомотив нового, лучшего. Задача локомотива тянуть состав развития обучения. В вагонах-школах современных и устарелых, новых и старых, комфортных и неудобных размещаются и движутся пассажиры-ученики, которых обслуживают кондукторы-учителя, а творчески, по новому, управлять, совершенствовать формы и методы обслуживания, помогают опытные бригадиры-методисты. Локомотив может не тянуть, а толкать состав, который формально движется впереди него, чуть ли не самостоятельно, если число вагонов исчисляется сотнями и тысячами, за которыми локомотива не видно. Состав может стоять на месте, что даже удобно для его привычного традиционного обучения. Но мир устроен в движении к новому, освоение которого первыми начинают наиболее опытные, продвинутые специалисты – бригадиры-методисты. Конечно, приведённая аналогия не раскрывает всех элементов взаимодействия системы образования, но, надеюсь, показывает места науки и методической службы.
    Могу ли утверждать, что методисты института не желали изменений в технологиях обучения и воспитания. Желали и организовывали их, но внутри состава, в котором были предусмотрены специальные вагоны усовершенствования. В движение же он приводился из вне – наукой. К составу, как по одиночке, так и целыми группами прицеплялись и отцеплялись разные по конструкции и мощности локомотивы, кто-то организовывал и руководил этим движением, но обязательным, привычным условием было одно – машинисты принадлежали другому самостоятельному отделу, призванному организовывать движение сформированных составов системы народного образования. 
   Педагогические институты входят в систему образования, но только для подготовки специалистов школ и других средних учебных заведений по организации общего образования. Для обучения студентов разработаны учебные программы, подготовлены помещения и необходимое учебному процессу оборудование. Студентов, проведя через процесс обучения, выпускают и постепенно забывают. Они уже принадлежат другому отделу системы образования. Приходят новые абитуриенты, и всё повторяется из года в год.
    И оставались бы институты и университеты под названием «Высшая школа», если бы не обязаловка под названием наука. Убеждён, что большинство преподавателей вузов с облегчением отказались бы от необходимости заниматься наукой, а просто из года в год вели бы свои занятия, по формированию   профессиональных знаний будущих специалистов, конечно, совершенствуя их содержание на основе приобретённого опыта. А институты оставались бы высшей, но школой. Но кто же тогда будет заниматься наукой, как не более подготовленные специалисты высшей школы? Вот и попали они на науку. А там появились звания, должности, престиж, за ними самомнение и самодовольство.
     Сколько преподавателей обременённых учёными степенями и званиями ни дня не работали в школах? Много. Как же они могут быть локомотивами образования, как прокладывать путь состава. Запросто. 
    Педагогическая наука в основном основана на теоретических исследованиях, выводы которой должны проверяться и подтверждаться практикой. Выборки исследований небольшие, поэтому не влияют на движение состава, а выводы переносятся на всё движение или остаются малыми, но всё же изменениями.
     То, что педагогический состав может быть самодвижущимся для того времени было ещё в новинку. Более того всё более приходил к выводу, что не только может, но и должен. Педагогические институты занимались подготовкой будущих учителей, применяя соответствующие технологии обучения. В системе повышения квалификации используются или должны использоваться другие технологии и методики. Приглашённые учёные, как приходящие лекторы, работали с привычными им формами и методами учебных занятий, включая в них более научное содержание школьных предметов и соответствующих им методик. Такое состояние повышения квалификации всех устраивало, но не соответствовало цели. Понял эти тонкости значительно позднее, подробнее рассмотрю эту проблему позже, иначе теряю хронологию моего развития.
     Главное, совершенно не опытный учёный вошёл в сообщество профессионалов методистов. Вошёл и не вышел, тем самым нарушил устоявшееся равновесие. Видя меня одиноким и беспомощным новичком, ветераны института мне даже сочувствовали, дружески улыбались, давали советы, поили чаем. Могу только догадываться, что обсуждали за моей спиной, полагаю, что иронично улыбались, возможно, насмехались, так как я им был совершенно не опасен. Пришёл и не уходит, ладно, лишь бы не мешал.
     Мешать было чему. Я вникал в систему работы института. Институт поделён на несколько методических кабинетов по основным учебным предметам и кабинет воспитательной работы. Повторюсь, что методисты, особенно руководители кабинетов, были хорошими профессионалами, сильными методистами. Я поражался их хватке, организаторским способностям, настойчивости – было чему и у кого поучиться.
  Учителя школ города и области обязаны раз в пять лет проходить курсы усовершенствования. Я тоже учился на таких курсах, но запомнил их слабо, потому что редко посещал, от занятий в школе не освобождали, а загружен был довольно плотно. Учителя школ области размещались у родственников или в общежитии. Курсы от недели до двух месяцев организовывались отдельно каждым методическим кабинетом. Расписание курсов составлялось на год вперёд, передавалось в методические отделы районов города и области, которые на месте решали, кому из учителей подошёл срок усовершенствоваться. Учителя сельских школ приезжали с удовольствием, поднабраться знаний и отдохнуть в городе от школьной рутины. Пропускная способность курсов зависела от наличия мест в общежитии, каникулярного времени и свободных кабинетов института. В каникулы занятия проводились в ближайших школах. Всё довольно чётко отработано, сбоев в организации курсов практически не было. Каждый кабинет за год проводил до десятка разных курсов: два – три длительных и несколько краткосрочных. Трудности появлялись, если лектор по каким-то причинам не приходил на занятие, но это было редкостью. Преподавателям курсы - дополнительная подработка, от которой неразумно отказываться. Выбор лекторов был большой. Тех кто срывал занятия более не приглашали. Появление кафедр и собственных преподавателей облегчало составление расписаний курсов, но и лишало совместителей привычной подработки. Но это были цветочки.
     Подбирал состав сотрудников кафедры. Альбина Павловна Каткова была сильный методист, владела «кухней» института в совершенстве. Женщина с сильным характером, настойчивая, решительная и одинокая. Мой незаменимый консультант и поводырь по неведомому мне лабиринту организационных форм и содержания института. Немного позже добился перевода из института физкультуры кандидата педагогических наук Гуляйкина Вадима Андреевича. Он только что защитил диссертацию, поэтому ИФК препятствовал его уходу к нам. Позже к нам пришла Светлана Львовна Линд, миловидная дама с прекрасной памятью, но совершенно не способная к преподаванию. Конечно, между ней и Альбиной Павловной сразу же возникла взаимная неприязнь, которая с годами только разрасталась. Все мы были примерного одного возраста, но такие разные. В таком составе проработали четыре года, потом был принят ассистент Пётр Иванович Тушнолобов, один из слушателей курсов по литературе, позже защитивший кандидатскую диссертацию, сейчас доцент в педагогическом университете.
    Через месяца два образовалась вторая кафедра общественных дисциплин. Заведующим был приглашён кандидат исторических наук, доцент Вадим Николаевич Зелёв, лет на десять старше меня. Кафедра располагалась на нашем же этаже, поэтому довольно часто встречались, обсуждали дела. Вадим Николаевич обладал способностью много и интересно говорить, свободно цитируя классиков политики, не вникая в детали разговора. Меня это привлекало, но и отвлекало от дел.
   Шёл первый год заведования кафедрой, наверно, самый спокойный. Основная задача, сформировать кафедру, выполнялась. Сложнее было распределить между преподавателями темы занятий. Исходил из их научных интересов, которых было немного или отсутствовали полностью. Я и сам плохо понимал перспективы науки в институте, поэтому не донимал преподавателей планами исследований. Психологов на кафедре не было, поэтому психологию читали приглашённые специалисты. Темы дидактики распределил между всеми сотрудниками, себе оставил самый сложный раздел – теория коммунистического воспитания. Сложность была в том, что в конце восьмидесятых годов всё более явно стало проявляться несоответствие коммунистических лозунгов и реальности жизни страны. Конечно, никто и не предполагал, что произойдёт развал СССР, но и декларировать успехи было всё сложнее. 
     Это я сейчас так пишу. Многое, что позже произошло, мы и кошмарном сне предвидеть не могли. Вряд ли сумею полно осмыслить своё отношение к партии и государству того времени. Знаю, что отношение к коммунистической идеи нисколько не изменилось, верил, что он неизбежен, что колесо истории не повернуть вспять, переустройство мира состоялось, и необходимо стараться, прикладывать личные усилия, чтобы развитие продолжалось, мы победим, а трудности преодолевать нам привычно. Но уж очень много глупости было вокруг, люди устали ждать светлого будущего, хотели пожить сейчас, не стоять в очередях, испытывать проклятый дефицит во всём необходимом, не тащить из Москвы масло, колбасу, апельсины, кофе, чай, одежду, мебель и прочее. Различие в состоянии быта основной массы населения и желаемого вполне скромного благополучия было огромно. У населения скапливались деньги, но полки магазинов были очень скудны и серы. Необходимое для жизни «доставалось», а не свободно покупалось. Конечно, это раздражало население, вера в непогрешимость партии, её руководство неуклонно падала. Члены партии на местах больше «надували щёки своей значимости», чем могли быть примером. Лозунг войны «Коммунисты вперёд» подзабылся, точнее поистрепался. В партию многие шли за льготами, чинами и для продвижения по карьерной лестнице. 
    Это бледная, набросанная крупными штрихами картинка того времени. Разочарование в партии усиливалось, а мне необходимо было убеждать слушателей, что воспитание молодёжи может быть только на коммунистических принципах и других в принципе не может быть. Нужно было очень стараться, быть убедительным, но как трудно было это выдержать. Иногда в разочаровании думал: «Зачем отдал дидактику другим? Толковал бы сейчас о принципах, формах, методах обучения, а о коммунизме пусть Гуляйкин рассуждает. Ведь не студенты передо мной сидят, а опытные учителя». Но нас воспитывали, что настоящий человек, тем более руководитель, должен брать всё сложное и трудное на себя.
    В институте проводилось довольно много различных собраний и заседаний, которые мы должны регулярно посещать. Обсуждались там, как правило, одни и те же вопросы, но в разных обёртках: партийная, профсоюзная, производственная и т.д. Скукота неимоверная. Отчёты кабинетов о проведённых курсах, которые никого не интересовали, планирование новых, какие-то лозунги ответственности. Особенно раздражали расширенные партийные собрания. Я не член партии, голосовать решения не имею права, только сидеть и слушать, да ещё и отчитываться.
     Но это всё привычная текучка рабочего времени. Я уже не один, кафедра набирает силу, качество лекций преподавателей начинает конкурировать с качеством занятий приглашённых специалистов. Кабинеты вынуждены отказывать привычным лекторам, так как эти занятия обязаны проводить наши кафедры. А это уже нарушение некоторых личных дружеских отношений методистов с приглашаемыми, которые налаживались много лет. Терялось чувство полноправного хозяина своих курсов, нужно считаться с этими выскочками, умниками от кафедр. Право и возможность обойти кафедрального лектора стало всё более и более теряться, я следил за выполнением объёма учебной нагрузки и не допускал проведение приглашёнными специалистами занятий по нашим темам. 
    Первый год работы кафедры завершился спокойно, бури ещё предстоят. А пока время отпуска, приезд Мухамедшиных, который уже описал, хорошая зарплата, но ещё большие прорехи в семейном бюджете. Тамара работает в школе, рядом с домом. Дети учатся в той же школе. Немного обставили квартиру, гарнитур прислали из Душанбе, в Омске не купить. Купили в кредит первый цветной телевизор. Жизнь налаживается.
   Прошёл мой первый год в должности руководителя. Набирался опыта, хотя такое утверждение звучит довольно громко. Психологическое состояние было достаточно комфортное. Строил педагогические, научные и личные планы, перспективы виделись вполне удовлетворительными, никаких потрясений не предвиделось, рутинность работы ещё не сформировалась, но отдельные признаки уже стали проявляться. 
     Кафедра сформировалась: два кандидата педагогических наук, старший преподаватель с большим опытом методической работы и ассистент. Нужен был ещё один сотрудник, но или не находились подходящие, или приглашаемые отказывались менять работу.
     Самым ценным преподавателем кафедры была А.П.Каткова. Она уже много лет проработала в институте: знала свой предмет; как прирождённый логик, неплохо ощущала перспективы развития образования; отлично вела свои занятия, тем более, что все темы были проработаны в период методической работы; отличный организатор, требовательный и настойчивый; принципиальность иногда зашкаливала, но всё же умела слушать и соглашаться. Я постоянно прислушивался к её мнению, анализировал возражения. Вопрос о написании кандидатской диссертации, как я помню, не поднимался. И не потому, что Альбина Павловна не способна к научному исследованию, скорее наоборот, но личная жизнь её не складывалась, помощи ждать не откуда, сама всем помогала, так что если и была какая-то тяга к науке, то бытовуха её существенно ослабляла. А жаль!
     Вадим Андреевич Гуляйкин, кандидат педагогический наук, почти мой ровесник, как уже писал перешёл к нам из института физической культуры. Его как молодого специалиста не отпускали и мне пришлось приложить немало усилий, чтобы этот переход состоялся. Конечно, я возлагал на него большие надежды, так как уверенности в себе, как заведующем кафедры, у меня было немного. Вадим Андреевич умел подчиняться распоряжениям начальства, которым для него был и я. Не глуп, но свои мысли облачал в такие замысловатые фразы, что с первого раза уловить их содержание удавалось довольно редко. Если подобное происходило во время обсуждения каких-либо вопросов на заседаниях кафедры, то я с некоторым напряжением внимания выслушивал его, стараясь уловить смысл сказанного, а потом просил его перевести на русский язык только что сказанное. Чаще за него это делала А.П.Каткова, она его понимала лучше, чем я. У меня складывалось впечатление, что он писал лучше, чем говорил. Хотя лекции его у слушателей получали одобрение, так как отличались продуманностью подготовки. Нередко он использовал во время занятий игровые формы, например, слепой и поводырь, когда коридоры института вдруг заполнялись множеством таких пар.
     Не скажу, что между нами установились приятельские отношения, назвать их дружескими вполне логично. Мы часто ходили от института по набережной до остановки «Городок водников». Это расстояние примерно в пять километров. Разговаривали, обсуждали институтские темы, правда, позже я стал замечать, что меня подталкивают к решительным действия по отношению к руководству института, оставаясь за моей спиной как бы ни причём. Позже это сыграло со мной злую шутку, но до неё было ещё более двух лет.
    Текучка, много занятий, формирование каких-то идей по улучшению работы кафедры и института, которые, как позже выяснилось, вызывали раздражение руководства и приближённой методической элиты. Благодаря Гуляйкину я однажды имел более месячный дополнительный отпуск, точнее, больничный, который использовал с огромной для себя пользой. 
     31 декабря в институте отмечали Новый год. Было проведено праздничное мероприятие, содержание которого совершенно не помню, после его окончания одна из заведующих кабинетов попросила нас поднять к ней кабинет новую мебель. Отказывать было неудобно, согласились. И когда несли последнюю антресоль, точнее опускали на пол, она выскользнула из рук и упала нам на ноги. Гуляйкин с воплем запрыгал на одной ноге, а я, почувствовав боль, больше переживал за травму Гуляйкина. Похромали домой, я чувствовал, что боль в ноге всё усиливается. Вечером поднялась температура, ступня распухла, Новый год пролежал один дома. Тамара с детьми встречали праздник у Галины Шадриной в соседнем подъезде, поднимались ко мне проведывать и поздравлять. Утром отвезли в травмпункт, оказалось, что сломан палец. Наложили на стопу гипс, наказав придти через пару недель. Боль через несколько дней стихла, но гипс на ноге не позволял выходить из дома. В это время я подрабатывал в школе, вёл уроки физики, и после окончания каникул, подвязав к ноге тапок, похромал на уроки, ни одного не пропустил. В институт, конечно, не ходил. Так  просидел дома полтора месяца, много читал, готовил новые лекции и семинары, писал статьи - больничный прогул использовал довольно творчески.
     В конце моей работы в институте был неприятный инцидент с Гуляйкиным, который резко изменил моё мнение о нём, но раскрывать его не хочу, тем более, что несколько лет назад Вадим Андреевич скоропостижно умер. Пусть земля ему будет пухом.
     Светлана Львовна Линд пришла на кафедру по телефонной просьбе какой-то начальницы из обкома партии. Я продолжал подбирать кадры для кафедры, поэтому согласился на встречу. Пришла симпатичная, со стройной фигурой женщина, разговорчивая, энергичная, сыпавшая при беседе цитатами из классиков, особенно из книг Ильфа и Петрова. По образованию учитель иностранных языков, в совершенстве владеющая немецким (сама немка). Выбора у меня не было, понадеялся, что в процессе работы разберёмся, согласился принять ассистентом. Определили курс учебных занятий, время для подготовки, нагрузку. У Светланы Львовны оказалась потрясающая память и полное отсутствие логики мышления, вероятно, преобладала женская логика. Она полная противоположность Альбины Павловны, поэтому неприязнь между ними постепенно переросла в откровенную вражду. Каждая по очереди жаловалась мне на соперницу, я же старался держать нейтралитет, отмечая, что их стычки и претензии не имеют никакого отношения к работе, а потому мне неинтересны. 
   Постепенно убедился в полном отсутствии  у Светланы Львовны способностей к преподаванию. Слушатели жаловались на её занятия, Альбина Павловна ликовала, гордо демонстрируя свою правоту. Я старался помочь в подготовке и проведению этих проклятых занятий, но отсутствия логических способностей, которые так необходимы для работы на курсах повышения квалификации, даже при отличной памяти и цитировании классиков, которых она, вероятно, не понимала, успеха не приносили. Занятия были скучными, малопознавательными, неубедительными. Стал приглашать её на свои занятия в качестве стажёра и ассистента, особенно, когда проводил занятия в форме деловых игр. Она очень старалась, даже как-то менялась, что-то получалось, но индивидуальные её занятия улучшались незначительно. 
    Благодарен Светлане Львовне, что она первая рассмотрела проблему педагогического общения. Когда подошла ко мне посоветоваться, то мысленно махнул рукой: пусть готовит что хочет. Но присматриваясь к занятиям, убедился в их перспективности, да и у Светланы Львовны эта тема занятий стала пользоваться успехом слушателей. Конечно, ничего нового она не сообщала, но подначитавшись педагогической литературы, систематизировав с моей помощью её содержание, вполне убедительно пересказывала слушателям.
     Она не логик, а этик, экстраверт, жила ощущениями внешнего окружения. Всегда модно одета, кокетлива, полная противоположность Альбине Павловне, немного интриганка, одинокая женщина. Но меня интересовала её работа, а не поле интриг её соперницы, конечно, уставал от обеих, подкатывало раздражение, однажды сорвался. Когда они устроили очередную разборку между собой, выгнал их из кабинета, наговорил грубостей. Конечно, я виноват и готов у каждой просить прощение, но тогда сорвался. Вскоре Светлана Львовна уехала жить в Германию, сохранив на меня обиду, где она, как живёт, не знаю, но вину свою до сих пор ощущаю.
     Последним преподавателем кафедры был принят Пётр Иванович Тушнолобов. Познакомились мы во время занятий курсов учителей русского языка и литературы. Пётр Иванович проявлял себя любознательным слушателем, что отметили все сотрудники кафедры. Через полгода или год он снова появился на курсах, демонстрируя свою активность и эрудированность. Я предложил ему перейти к нам ассистентом кафедры и получил согласие. Довольно скоро у него стали проявляться склонности к науке. Мы стали подбирать темы исследований, но Пётр Иванович решил попробовать себя в дидактике по коллективным формам обучения, под руководством профессора М.Н.Аплетаева. Диссертация была написана и успешно защищена, чему я был, конечно, рад. Его целеустремлённость, цепкость, организаторские способности способствовали успеху. Особое внимание Пётр Иванович уделял различным тренингам. Нередко мы проводили их вместе с выездом в школы области. Получалось довольно неплохо, взаимопонимание было полное. Но более всего он любил организовывать оздоровительные тренинги с выездом на природу, проявляя при этом чудеса организаторских способностей.
      Однажды обратил внимание, что по пятницам Пётр Иванович не ходит с нами в столовую, не пьёт чай, а только кипячёную воду из принесённой с собой бутылочки. На мой вопрос он объяснил, что устраивает организму разгрузочный день, что необходимо и полезно. Прочитал мне целую лекцию о пользе голодания. Решил попробовать, и в четверг вечером (18 часов) начался отсчёт времени моих разгрузочных суток. Утром пошёл на работу без завтрака, заметил, что время явно замедлило свой бег, но занятия отвлекали от мыслей о еде. Последние часы  были самыми мучительными, отслеживал их буквально по минутам.  Дотерпел до шести вечера, конечно, потом отыгрался на еде за все свои мучения. Больше на такие подвиги не решался. 
     Второй год работы мало чем отличался от первого. Мы набирались опыта, выполняли большую учебную нагрузку, на заседаниях кафедры начали обсуждать перспективы развития кафедры и, конечно, института. Внешне наши отношения с методическими кабинетами выглядели вполне дружелюбными. Обсуждали программы учебных курсов, участие в них сотрудников кафедры, могли возникнуть рабочие споры, но ненадолго и незаметно. Нас начинали признавать, точнее, вынуждены были это делать. В научной или методической помощи кафедры методисты не нуждались, только в учебной. Кафедры и методические кабинеты были двумя самостоятельными структурами в одном учебном учреждении.
      Хорошо бы такие отношения сохранять, но меня несёт, я же пришёл продвигать науку в методической работе. Продвижение всегда связано с большими и малыми изменениями, которые в устоявшемся коллективе мало кто хотел творить. В личных беседах с руководителями методических кабинетов и руководством института меня внимательно слушали, соглашались, рассуждали, планировали, но мало что меняли. Полагаю, что любые перемены пугали, но рассуждать о них обязывало положение главных педагогических методистов. Да и моя граница личного научно-методического горизонта была не так уж далека.
     Конечно, набирался опыта, учился, чему способствовали и курсы заведующих кафедр проходящих в Москве. Здание республиканского института усовершенствования учителей находилось в Сокольниках. Недалеко от него располагалось старое, неопрятное общежитие для слушателей. Но нам всё привычно. В комнатах несколько кроватей, разбитый стол и несколько стульев, в коридоре тэн с горячей водой для чая, в подвале душ. В здании полно мышей, которые бессовестно таскали наши продукты, а мы развешивали их на гвоздях, вбитых в стены. Для грызунов это препятствие было несложным.
     Главное преимущество этого района Москвы – Сокольнический парк. Сказать, что он очень красив, для меня будет звучать с некоторой натяжкой, главное много зелени и ровные дорожки со скамейками. Каждый день делал два-три круга пробежки по парку, разминался и садился на скамеечку отдохнуть. Однажды слышал соловья. Первое время не понимал, что поёт соловей, но с восторгом  вслушивался в чудное пение. Увидел и саму птицу – маленькое серое создание, но как поёт!
     Занятия, которые проводили корифеи педагогики, помню довольно слабо. Конечно, они были полезными, но это всё, что могу о них сказать. Хотя есть пара эпизодов.
     В конце восьмидесятых в моду стали входить учебные деловые игры. Провели игру и с нами. Подавалась она как верх новаторства в педагогике, хотя была довольна примитивная – развлекаловка для мышления, хотя и нетрадиционная.
     Другой раз нас повезли в школу на занятия по труду. Мастерская неплохо оборудована, много поделок и моделей. Молодцы. Но самое интересное было дальше. Попросили выйти в школьный двор, где стоял обыкновенный металлический автомобильный гараж. Но оказалось, что это кузнеца с горном, наковальней, молотами, щипцами и т.д. Это уже было само по себе интересно. Двое мальчишек продемонстрировали технологию разрубания повдоль металлического прута. Ребята действовали вполне профессионально, хотя сам в кузнице я ни разу не был, видел в кино. Я уважаю людей с хорошо поставленными руками (золотыми), впечатление было сильное. Но одна дама, смотря на это кузнечное ремесленничество, сказала мне: «Зачем это? Конец двадцатого века, компьютер надо изучать». Не согласился, но и не переубедил.
   В памяти телевизионные передачи со съездов депутатов СССР. Шла объявленная М.С.Горбачёвым перестройка, мы прильнули к экранам телевизоров, наслаждались гласностью, откровенностью депутатов. Видели как «захлопывали» академика Сахарова, как председательствующий Горбачёв не давал ему слова, как депутаты изучали электронную систему голосования, учились голосовать. Много интересного транслировали интеллигенту, непривыкших к такому потоку гласности, свободы, плюрализма. 
   Каждая поездка в Москву обязательно сопровождалась беготнёй по магазинам за дефицитными продуктами для дома. Дефицитом  было почти всё: масло, колбаса, конфеты, апельсины, лимоны, кофе, шампунь, туалетная бумага и т.д. Масло в руки давали по полкило, приходилось по несколько раз вставать в кассу, а кассиры бдительно следили за такими ловкачами. Переходил в другой магазин и повторял отработанный приём. Надо же было набрать килограмм пять масла, не менее пятнадцати кило апельсин, банок пять кофе и пр. Потом всё это дотащить до поезда или самолёта и привести домой. Однажды при регистрации на рейс самолёта оказалось, что у меня перегруз более чем на семь рублей, а наличии только три. Я объяснил ситуацию регистраторше. Мне разрешили пройти на посадку, но приготовить эти три рубля. Там подошла бортпроводница и забрала деньги. И ей выгодно, и я сэкономил. 
     Продолжая тему курсов повышения квалификации, расскажу и о второй поездке. Это был третий год моего заведования. Многих слушателей курсов уже знал. Меня тоже запомнили, даже преподаватели.
     Одну из лекций читал Павел Семёнович Лернер, профессор педагогики. Эту тему он читал нам и в прошлый раз, поэтому было интересно, каким будет продолжение. Тогда я задавал ему несколько вопросов, ответами был вполне удовлетворён. Но вторая лекция была точной копией первой. Первую лекцию я подробно конспектировал, и теперь только сравнивал текст. В конце занятия, конечно, не удержался, чтобы не отметить совпадение. Что меня особенно удивило, что лектор сразу же обратился ко мне по имени отчеству, хотя я не представлялся. Память у него просто потрясающая. Полагаю, что он и сам понимал, что схалтурил, прогнал тот же текст. Более обидно, что слушатели это заметили. Обиделся лектор на моё замечание.
     Потом снова было занятие  в форме деловой игры. Но оно уже было лучше подготовлено, содержало элементы игры: работа в группах, выработка группой решения предложенной проблемы, защита наработки, принятие общего решения. К этому времени я уже имел некоторый опыт участия в методологических семинарах, которые в нашем институте проводил Игорь Тихоненко (царствие ему небесное, хороший человек). Для большинства же заведующих это была новинка. Я оценил работу в группе, обсуждая, нашли несколько любопытных решений, сумели их достойно защитить. Руководители игры нас отметили, чем мы были довольны.
     В третьей поездке в Москву были вместе с заведующим второй кафедры института Вадимом Викторовичем Зелёвым. Разные группы, но жили в одной комнате. Снова деловая игра в ролевой форме. Нам заранее предложили выбрать роль, которую хотели бы сыграть. Я решил выбрать роль комформиста. Когда в группе узнали о моём выборе, то удивились – ты и комформист… Я знал условие игры – сыграть роль, которая менее всего подходит твоей личности. Сыграл не очень убедительно, но, как мог, старался.
    Курсы всегда заканчивались подведением итогов. Куратор собрала нас и привычно ожидала, что мы её скажем об организации курсов и выскажем пожелания. Я попросил куратора провести это обсуждение в форме деловой игры, которую довольно успешно использовал на своих занятиях. Получив разрешение, рассказал о правилах игры, которые начинались с выделением негативов курсов. Объём высказанных негативов постепенно увеличивался, а темп их высказываний нарастал. В какой-то момент занятия пришёл опоздавший заведующий кафедрой из Ярославля (он ещё на половину курсов задержался), и довольно бойко включился в работу. Понимал, что куратору непросто следить за этим потоком недостатков, напряжена, а тут ещё этот заведующий разошёлся. Она возмутилась на него: «Как вы можете говорить, пропустив половину курсов и занятия». Ответ был незамедлительным: «Да и так всё знаю». Успокоил стороны.
      Перешли к позитивам. Их было немало, но всё же меньше. Далее объединили позитивы и негативы, сгруппировали их и получили вполне объективный результат оценки курсов. Игра всем понравилась, а я получил отметку пять за курсы и благодарность за игру, которые мне мало помогли в будущем развитии событий в нашем институте.
    Педагогический опыт ставит перед учителями новые вопросы, которые мы должны выявлять и вместе находить на них ответы. Красиво, логично, но как при этом планировать расписание курсов и занятий? Если в начале курсов провести занятие по выявлению этих проблем, как под их решение подстроить учебный процесс? Это же лишние хлопоты, особенно с приглашёнными преподавателями. Мы стали проводить такие вступительные занятия, получали вопросы, но они не отличались своей новизной и разнообразием. Этим приёмом старались пробудить сотворчество преподавателей и слушателей в учебном процессе. Иногда приходилось вносить изменения в утверждённое расписание, но только в рамках учебных занятий кафедры. Курсы заканчивали подведением итогов:
     Что планировали получить на курсах?
     Что полезного для себя узнали?
     На какие вопросы не получили ответов?
     Что можно изучить самостоятельно?
     Какая помощь потребуется?
     Я проводил занятия по темам:
     1. Теория и практика коммунистического воспитания.
     2. Педагогика учителей-новаторов.
     3. Этика педагогического общения и др.
     Конечно, моему опыту преподавателя высшей школы ближе была бы дидактика, но школьный опыт классного руководства давал некоторую практическую базу. Из преподавателей кафедры в школе, по-моему, никто или мало кто работал. 
     Первые занятия по коммунистическому воспитанию были несложными. Идея коммунизма была ещё сильна, народ не утратил в неё веру, хотя уже пытался обсуждать ошибки партии. Такое обсуждение получило название – кухонное, между собой и шёпотом. Ранее за политический анекдот можно было потерять работу и даже попасть в психушку. Слухи о таких примерах были довольно распространены. Да и рассказывал я о воспитании, но не читал политологию.
    Идеалы коммунизма были во мне довольно сильны, так как на них нас воспитывали. Наши отцы в страшной войне победили фашизм, который являлся одной из форм реакционного капитализма.  Мы гордились этой победой. Страна вышла на второе место по уровню развития экономики. Все знали девиз: «Догнать и перегнать Соединённые Штаты Америки!», который подтверждался существенными успехами страны. У нас бесплатное образование и медицинское обслуживание. Пусть многого не хватало, широко распространено слово «дефицит», но мы умели обходиться малым и терпеть ради будущего. Сравнивать было не с чем, границы закрыты. Те малые свидетельства «другой жизни за бугром» не могли существенно повлиять на состояние большинства. Мы верили, что рано или поздно, преодолев все трудности и ошибки, которых было предостаточно, мы придём в то светлое будущее, в котором все бытовые трудности уйдут, наступит равенство и свобода творчества, в человечестве исчезнет озлоблённость, преступления, как чёрные пятна прошлого, уйдут в историю. Основой нашего будущего являются развитие экономики, образование и воспитание человека. Этими лозунгами и верой в них жило большинство населения страны.
   Сейчас понимаю, что главным тормозом движения к Светлому будущему была сама коммунистическая партия. Уже тогда мы интуитивно ощущали ошибки и закостенелость её идеологии, но надеялись, что они будут учтены и устранены нами, новым поколением Советского народа. Наивные, мы верили, что колесо истории не повернуть вспять, а оно повернулось, точнее, его повернули.
     Это сейчас в печати публикуют планы ЦРУ о развале СССР. Победить силой русский народ невозможно, в этом за историю России убеждались многие. Но в любом народе с героями уживаются изменники (тема измены бесконечна), которые изнутри как черви разрушают целостность народа. Таких червей-приспособленцев, явных и неявных даже для самих себя, было немало в партии. Они жили в народе, питались от него, отравляли своими отходами, разрушали его единство. Удивительно другое, что таким червем мог стать человек, искренне верящий в идеалы партии, не признающий, что она может совершать ошибки. Всюду твердили: «Партия – ум, честь, совесть нашей эпохи». Упорство таких последователей приводило не только к укреплению, но к разрушению идеала. Более того, я и сам мог быть таким червем, если не задумывался о сути происходящего, слепо принимал или не принимал события, их оценки и суждения. Вспомнишь слова замечательного поэта Э.Асадова: «Все мы люди, все мы человеки. В общем не простая штука жизнь».
     В первый год занятий по коммунистическому воспитанию подобных мыслей было немного. Рассказывал о теории коллектива и развитие личности в коллективе, приводил примеры из работ Н.К.Крупской, А.С.Макаренко, Сухомлинского и др. Слушали, понимали, записывали. Приводил примеры своей практики работы в школе, что подкупало слушателей. 
     Уже писал, что началась перестройка нашего общества, заговорили о его недостатках, выявлялись ошибки, давались обещания их исправить. Мои лекции становились всё более аналитичными и критичными. Ведь эти ошибки сказывались и на воспитании детей и молодёжи, поэтому их надо знать и самим искать пути исправления. Инструкций сверху не поступало, там обсуждались общие принципы, которые были интересны, но и столько же непонятны. Главная непонятка любого сегодня, чем всё закончится завтра. Поэтому кто-то активно включился в перестройку с последующим ускорением, кто-то притаился, как «премудрый пескарь», а кто-то стал аккуратненько приспосабливаться.
    Постепенно мои занятия стали превращаться в беседы и дискуссии. Я формулировал вопросы, конечно, по теме лекции, а возможность рассуждать, под моим руководством, предоставлял слушателям. В это время  из лектора я превращался в дирижёра суждений слушателей. Им это нравилось, каждый делился своим опытом, мыслями о происходящем  в школе и стране. Пытался с помощью педагогов найти причины состояния и возможности его изменения. Особенно эмоционально проходили занятия, где преобладали мужчины. В оной из групп трудовиков в пылу дискуссии один преподаватель пытался дать ответ на каждый мой вопрос. Он встал и больше не садился. На моё предложение сесть, махнув рукой, ответил: «А, всё равно вставать». Эмоциональные пересказы событий меня не устраивали, требовал выявить сущность явления, сам увлекался поиском причин. Не исключено, что о моих новациях докладывали руководству, которое обсуждало их с верными методистами. Но возражать мне не решались, слушатели ставили моим занятиям высший балл, что для любого руководства является лучшим показателем качества и успешности. В методике проведения занятий упрекнуть нельзя, а за содержание некоторых высказываний слушателей в эпоху развития гласности ответственность предъявить непросто.
     Позволю проиллюстрировать эту ситуацию примером, который произошёл вне института. Мне позвонили из школы, где работала Тамара, и попросили присутствовать на встрече с кандидатами в депутаты, которое проводилось в актовом зале школы, и задать вопросы. Кандидатов было четыре или пять, о каждом рассказывал его доверенное лицо, а кандидат отвечал на вопросы. Я всем задавал практически один и тот же вопрос о содержании его программы. После вопроса третьему кандидату, ко мне повернулся майор милиции, который сидел через ряд впереди меня и спросил: «О какой программе вы спрашиваете?» Я попытался коротко ответить, что если проводятся выборы, то в деятельности депутата должна быть его личная программа, которая отличает его от других кандидатов, и он будет ей руководствоваться в своей работе. Майор зло отреагировал: «Есть только одна программа, коммунистическая». Я не стал с ним дискутировать, тем более, что очередной кандидат отвечал на мой вопрос. По окончанию встречи этот майор повернулся ко мне и прошипел: «Будь моя воля, я вас всех умников передушил бы». Пришлось ответить: «Поздно, не те времена, руки коротки». Причём в сказанное искренне верил. Ошибался.
    Вторым направлением моих занятий была «Педагогика сотрудничества». Оно было мне наиболее интересно. Перестройка должна затрагивать не только общество, но и школу, а это уже моя стихия. Опасаюсь, что увлекусь содержанием занятий, но постараюсь описать, как они повлияли на моё развитие. 
     18 октября 1986 г. в Учительской газете была опубликована коллективная статья группы педагогов-новаторов, а также публицистов С.Л. Соловейчика и В.Ф. Матвеева, озаглавленная «Педагогика сотрудничества», ключевой мыслью которой была необходимость отхода от авторитарной педагогики в сторону демократизации и гуманизации школы. 
    До Владимира Фёдоровича Матвеева «Учительская газета», редактором которой он стал, была мало интересной, почти не читал, тем более не выписывал, хотя начальство требовало. Но с публикаций о педагогах-новаторах по интересу газета заняла для меня второе место после «Комсомольской правды». Любил читать заметки Симона Львовича Соловейчика, с которым имел встречу и беседу, но о ней расскажу позже.
     Начинались занятия с объяснений привычного опыта работы по методике В.Ф.Шаталова, о котором уже писал. Далее шёл М.П.Щетинин, который написал замечательную книгу своего опыта работы «Объять необъятное». Книга стала настольной, многое в ней было мне созвучно. Много лет спустя в Омске состоялась встреча с Михаилом Петровичем. Много любопытного он нам рассказал, немало трудностей выпало на долю его педагогического эксперимента. Мне любопытно было наблюдать, как в его личности гармонично соединяются мягкость интеллигента и твёрдость бойца.
   Дважды слушал учителя-новатора Е.Н.Ильина. Он преподаватель русского языка и литературы из Ленинграда. В фигуре нет ничего примечательного, одет просто, дужки очков сломаны и перемотаны изолентой. Но два часа держал большой зал преподавателей, пришедших на встречу с ним, в восторженном напряжении внимания. Основа методики– понимание и любовь к литературе. Метод занятие – совместное творчество учителя и учащихся. Этим методом могут воспользоваться только увлечённые и талантливые педагоги. Признался, что во время занятий отдаёт всего себя цели, развить у учащихся уважение к мыслям автора произведения, работает так, что в конце занятия рубашка становится мокрой от пота. Мой рассказ об Евгении Николаевиче Ильине слушатели курсов принимали с большим интересом, хотя он представлял довольно бледную копию увиденного и услышанного.
    Приезжал к нам в институт учитель-новатор И.П.Волков, о котором много рассказывал на занятиях. Это учитель-новатор из г. Реутово Подмосковья, который обобщил свой многолетний опыт работы в школе по гибкому и многовариантному построению процесса обучения творчеству. Основным элементов его методики воспитания учащихся была трудовая книжка, которую имел каждый ученик школы. В неё записывались все дела, которые ученик совершал за день. Постепенно накапливался приличный объём записей, которые можно обобщить по числу наиболее и наименее встречаемых. Такой приём позволял выявить склонность ученика к определённому виду деятельности, предсказать наиболее соответствующую для его личности профессию. А это существенно уменьшает потери времени на выбор профессии и степень разочарования в профессиональной деятельности.
    На память могу назвать ещё несколько имён педагогов-новаторов:
    Амонашвили Шалва Александрович, с авторской системой «Школа жизни».
    Лысенкова София Николаевна, народный учитель СССР. Решила неразрешимую задачу одновременного обучения детей с разным уровнем развития без дополнительных занятий.
    Никитины Борис Павлович и Елена Алексеевна, школа раннего развития.
    Я убеждал слушателей, что основная проблема школьного обучения в единообразии учебных программ. Когда ученики одного возраста огромной страны учатся по единой учебной программе, то это удобно для контроля за школой и вредно для учащихся. 
    Все ученики отличаются друг от друга по способностям, талантам, склонностям к учебным предметам, темпераменту, психике и т.д. У одних природные склонности к гуманитарным дисциплинам, у других к естественно-математическим, а третье вообще думают руками (делают, но объяснить не могут). Есть и четвёртые и пятые. Вот и собрались они в одном классе на учебном занятии обязаны внимательно слушать объяснение учителя, запомнить и на следующем занятии ответить, кого спросят. Обязаны, это хорошо, но способны ли? Причин способностей и не способностей очень много, даже подходить к этой проблеме не возьмусь, но они есть и решают судьбу ученика.
    На одном из методологических семинаров В.И.Ровкин заявил, что в обучении главное технология изучения учебного предмета. Наука должна её разработать единой для всех учеников. Сравнил с лестницей, на которую ставят ученика, которому некуда деваться, как по ступенькам подниматься к цели. Я не согласился с моим преподавателем. Лестницы учебных предметов разные. По одной ученик бежит без малейших затруднений, она соответствует его способностям и желаниям. По другой карабкается, крута для его способностей, но преодолима с использованием развитой ответственности. Третья непреодолима по многим причинам. Утверждение Виктора Иосифовича исключала из организации процесса обучения самого ученика.
    Вот и сидели рядом на уроках отличники, хорошисты, троечники и двоечники, таланты и лодыри. Для всех одна тема урока, одни задания, рассчитанные в большей степени на хорошистов и троечников. Отличники теряли интерес к теме и обучению, а двоечники так ничего и не понимали, да и не хотели это делать. Но двоечник по математике мог быть отличником на уроках физкультуры  или труда. А математик – троечник по русскому или иностранному языку (я тому пример). Я любил свой предмет, старался научить понимать физику, но и жалел многих учеников, которые в силу многих причин, даже при желании не могли этого делать на уровне школьной программы. Они не были лодырями или тупицами, просто одно из полушарий их головного мозга было значительно более активно по отношению к другому. Не случайно же министр образования СССР Ягодин заявил, что А.С.Пушкин нашу общеобразовательную школу не закончил бы.
    Если от двоечника по арифметике добиться, чтобы он выучил таблицу умножения, то появляется надежда, что он сможет решать простейшие уравнения, хотя класс в это время уже решает примеры с возведением в квадрат.
    Дидакты предложили  методики трёхуровневого обучения, где каждый уровень рассчитан на подготовленность ученика по данному предмету. Я с большим интересом отнёсся к этому методу обучения, использовал в школе, рассказывал на курсах повышения квалификации.
    Третий курс моих занятий сформировался позже остальных. Уже писал, что интерес к нему проявился после занятий С.Л. Линд. Помогая ей разобраться в теории педагогического общения, обратил внимание на значение умения общаться не только в педагогике, но и в жизни. Изучал теорию общения, наблюдал, сравнивал.
    Подсказку заняться этой темой получил на курсах в Москве. Заведующий кафедры воспитания московского института усовершенствования учителей спросил у меня, знаю ли правила общения, разработанные американским психологом Дейлом Карнеги. Ответил, что имя слышал, но не более. Заведующий передал мне несколько листов с перечисленными правилами. Пользы от них было немного. Всё изменилось, когда «Учительская газета» стала публиковать книги Д.Карнеги. Я делал вырезки из газет, собирал в единый текст. Внимательно читал, делал пометки (на страницах газеты делать это было сложно, а переписывать текст ленился). Сложность была в том, что номере газеты печаталась часть книги, а весь текст книги растянулся на несколько десятков номеров.
    Всё изменилось, когда сумел приобрести саму книгу. Это был прорыв. Читал очень внимательно, выделял части текста, придумывал дополнительные пояснительные схемы и рисунки (опыт методологических семинаров), написал несколько лекций. Опробовал лекции занятиях, обнаружил интерес слушателей и свою ограниченность в теме. Но это же только начало. Стал понимать, что Карнеги предлагает правила форм общения, курс занятий назвал «Формальное общение». 
    Занятия проводил по привычной мне схеме:
    - проблемная ситуация;
    - содержание, обосновывающее проблему;
    - правило.
    Две первые части схемы должны были привести к попытке слушателей самостоятельно сформулировать заключительное правило. Примерно в тридцати процентах случаев это почти удавалось. Около половины угадывали направление ответа. Это вполне хороший результат. Объём лекция расширялся. В него вошли 
материалы всех книг Д.Карнеги, но искал дополнения к этой теме и в других источниках.
    Аудитория слушателей лекций по этике общения расширялась. Я был республиканским лектором областного общества «Знание». Много выезжал в районы области. Основная тема лекций – общение. Читал их перед взрослыми на предприятиях, руководителям организаций на районных семинарах, в школах ученикам и учителям. Стал практиковать не одиночные лекции, а их циклы, выезжал в школу или организацию несколько раз. Удачно проходили такие циклы лекций в педагогических коллективах городских школ.
    Однажды от общества «Знание» срочно отправили читать лекцию по этике делового общения в совершенно неизвестную мне аудиторию, заявив, что это курсы предпринимателей – справитесь. Когда зашёл аудиторию, то обомлел, многих из этих предпринимателей видел на методологических семинарах. Разозлился на такую подставу, и стал работать с удвоенной энергией и доказательственностью. Аудитория слушала, задавала вопросы, но я почти ко всем уточнениям имел ответы или просил помощь аудитории (несложный приём). К концу четырёхчасового занятия рубашка была мокрая от пота (как у Ильина). В завершении подошли слушатели, поблагодарили и сказали: «Наконец-то было нормальное занятие. Приходят лекторы, приезжают из Москвы и гонят порожняк. Жалко потерянного времени». Попросили руководителей курсов поставить дополнительно мои занятия. Был у них ещё дважды. С одним из слушателей, Александр Сморгунер, позже довольно долго сотрудничал и даже дружил.
    Четвёртый год моего заведования был наиболее творческий. Кафедра сформирована, каждый преподаватель успешно ведёт свой курс учебных занятий. В.А.Гуляйкин прошёл восьмимесячные курсы психологов в Ленинграде (появился свой психолог), был принят ассистент Пётр Иванович Тушнолобов, который удачно вписался в состав кафедры, прорисовывалась общая научная тема, формировалась стабильность работы. Областной отдел образования стал приглашать нас на проверки учреждений образования. Одна из них запомнилась наиболее ярко.
    Попросили провести изучение учебно-воспитательного процесса в колонии для малолетних преступников. Контингент учащихся непривычный, но было любопытно посмотреть и сравнить. Привезли в колонию, которая была недалеко от города, провели небольшую ознакомительную экскурсию, накормили, и мы разошлись по классам. В колонии подростки до четырнадцати лет. Преступления, совершенные ими, были довольно серьёзными, вплоть до убийств. Я был на двух уроках математики в пятом классе. Небольшая классная комната кабинета математики мало чем отличалась от кабинетов школ города. Учитель, мужчина лет сорока, неплохой математик, владеющей методикой преподавания. Строгая дисциплина (это само собой). Подростки со стриженными головами, не помню, была ли на них школьная форма, симпатичные лица (без признаков дебильности), отвечают на вопросы, что-то решают. Почти всё как в нормальной школе. Сознание беспокоит одна мысль – это же колония, а дети – преступники.
    После занятий состоялся небольшой педсовет. Мы явно в растерянности, существенных замечаний нет, дети как дети. Нам, конечно, многое пояснили. В колонию нередко попадали подростки, которые ни разу не были в школе, их вытаскивали из каких-то канализационных колодцев, в школе начинали обучение с программы первого класса. Мы видели отставание в развитии колонистов, но и удивлялись успехам, в первую очередь школы, учителей. Полагаю, что для отдельных детей колония была наказанием, но и спасением.
    Затем нас повели в производственные цеха. Это не просто школьные мастерские, а настоящее производство. Там располагались: слесарный и токарный цеха, цех электрооборудования, наверно, были и другие, не помню. Подростки работали на настоящих токарных станках и довольно профессионально вытачивали какие-то мелкие детали. В цехе электрооборудования на провода определённой длины закрепляли наконечники. Я подошёл к мальчишке, который отмеривал провод, наматывая на руку, задал какой-то вопрос. Парень продолжал отматывать провод, по его губам я понял, что он считает витки, и ему не до меня, нужно выполнять план. Подростки работали по-взрослому.
    Вечером, перед отбоем, все отряды построились в холле спального корпуса. Подводились итоги прожитого дня по довольно простой схеме. Если получил поощрение, то это оценивается +1, а замечание  -1. Сумма даёт результат или положительный, или отрицательный. Но неожиданным для нас был вывод, если сумма равна нулю – день прожит зря. Мы долго потом на кафедре обсуждали этот странный вывод. Может ли день быть прожитым зря, как будто его и не было, ничему он не научил. Отрицательная оценка тоже может иметь положительный эффект, если её осмыслить и более не допускать. На ошибках учимся, если научиться их анализировать и исправлять.
    Я до сих пор продолжаю размышлять о прожитом зря дне. Каждый день имеет своё большое или малое значение. Умеем ли мы его оценивать, ценить? На первый взгляд те вечерние итоги дня имеют свой положительный смысл. С плюсами и минусами, вроде, всё понятно. Плюс – движение развития вперёд, минус – сигнал, шаги назад, которые нужно превратить в движение вперёд. Ноль получался в результате сложения равного числа плюсов и минусов. Можно ли оценить величину их значения? Положительная отметка на уроках, поощрение – это плюсы, двойка, замечание – минусы. Но ведь были какие-то действия, пусть волнообразные, противоположные. Ошибка в поведении личность не является характеристикой самой личности, она случайный или преднамеренный просчёт, недоработка, недопонимание. День прожит зря, в моём представлении, если человек за день не предпринял никаких действий, «бревном» пролежал у телевизора, бессмысленно перебирая программы, развлекаясь глупостями телешоу, или просидел за компьютерными играми. Есть ещё десятки вариантов этого нуля, название которому бесцельность. Так можно не только день прожить зря, но и жизнь.
    Сегодня 16 июня 2013 года пришла печальная весть, после тяжёлого онкологического заболевания умерла директор Института усовершенствования учителей Елизавета Сергеевна Буяновская. Страшное состояние в жизни человека – знать о болезни и ничего нельзя изменить, только мужественно ждать. Такое мужество проявила Елизавета Сергеевна.
    Не простые отношения сложились между нами в период совместной работы. Спустя почти четверть века понимаю и принимаю стиль её руководства, который определялся правилами того временем. Обижался и обижал, но пусть и поздно прошу прощения. Светлая Вам память, Елизавета Сергеевна.

    Вспоминается последняя командировка как заведующего кафедрой. В Курске проводилось какое-то большое совещание руководителей кафедр Институтов усовершенствования учителей. В нашем институте две кафедры, направили меня и В.В.Зелёва. А чтобы мы рассказали об изучении в институте передового педагогического опыта, нагрузили нас двадцатью килограммами соответствующих брошюр. Упаковали их в большую сумку и поволокли этот опыт в Курск. Но уже в Москве у сумки оторвались ручки, да и сама она ещё в пути упорно грозила развалиться. Довезли. Перед началом совещания устроили раздачу этого опыта желающим. Нужно отметить особенность того времени. Хорошая литература была в дефиците. Не была в исключении и литература методическая. Если что-либо раздавали, да ещё бесплатно, то разбирали махом. Так что сбагрить омский передовой опыт проблемы не составило. Но любопытство заставляет ещё и читать приобретённое. Вот тут-то и послышались реплики: «Что за вздор…» Мы ранее тоже полюбопытствовали о содержании методичек. Восторгаться было не чему. Поэтому на эти реплики отвечали: «Нам дано задание доставить, а за содержание не отвечаем».
    Запомнился Курс, зимой нет снега, растения от морозов укрывали хвоей. Для сибиряков это непривычно, снега у нас достаточно. Были на Курской дуге, спускались в блиндаж маршала Рокосовского. Перед нами было огромное поле, представить разыгравшееся на нём сражение было трудно. Только гордость за мужество, подвиг наших отцов наполняло нас благоговейным состоянием. Сколько слышал об этом поле, и вот оно передо мной в мёртвой тишине истории.
    Подошла финальная часть моей работы в ИУУ. Началась она за год до моего увольнения. По стране гуляет идея перестройка, к которой подключилось ещё и ускорение. Мы жаждем перемен, верим в них, хотя и замечаем, что не всё так гладко. Чаще вместо ускорения видим торможение, но относим это к издержкам процесса движения вперёд.
    На всесоюзный съезд учителей делегатов уже не назначают, но выбирают. Формально, но кандидаты в делегаты обязаны выступить перед аудиторий выборной конференции с небольшим докладом: «Что я хочу сказать на съезде». Им задавались непростые вопросы, обсуждались ответы. Потом голосовали. Конечно, прошли наиболее подготовленные, опытные руководители системы народного образования, но и это уже обнадёживающий результат изменений. От ИУУ делегатом была избрана Елизавета Сергеевна Буяновская. Её выступление по стилю очень соответствовало манере речей известного политика Жириновского – обещать всем и всё.
    Весной проводили какой-то районный конкурс молодых учителей. Вести конкурс поручили мне. Это был мой первый опыт работе на сцене перед аудиторией учителей в большом зале клуба.  Конкурсантов было шесть - восемь, необходимо выбрать одного победителя. Сценарий был разработан, но и импровизации было немало. Я уже матёрый педагог с учёной степенью, улавливал пробелы сценария и быстро заполнял репликами или уточнениями. Конкурс длился часа два, но для меня пролетел в пять минут. Ничего из него не помню, кроме своего состояния – возбуждения и какого-то творчества. Можно ли его отнести к разряду успешных? Не знаю. Для зала, вероятно, всё было гладко, а для меня напряжение и мгновенная внутренняя работа над ошибками.
     В институте появилась третья кафедра – начального образования. Отношения с ней были чисто деловыми, если не сказать, что никаких. Но всё же нашему полку прибыло.
    Атмосфера в институте - затишье перед бурей. Заканчивается четвёртый год моего заведования кафедрой. Не берусь назвать свою работу в этой должности успешной. Кафедра утвердилась в качестве успешных лекторов, что отмечалось положительными оценками слушателями. Чувствовал, что могу выступить перед любой аудиторией слушателей курсов, не повторяя вузовскую программу педагогики, было что сказать и о чём рассказать. А вот научная работа была поставлена слабо.
    В институте методистов научные исследования не проводились. Они не были прописаны в положении о кабинетах института. Основное творчество методистов должно было проявляться в обобщении передового педагогического опыта. Об этом уже писал. На кафедрах научная работа обязательна. Я понимал это, но в условиях структуры методического института и отсутствии собственного опыта организации научных исследований во вверенном мне подразделении, похвастаться результатами не мог. Меня такое положение угнетало, искал выход в поиске общей кафедральной темы исследований, но результат был довольно слабым. Поиски были стихийными, хотя идея к тому времени уже сформировалась: помочь институту перейти из состояния областного методического кабинета в настоящее научно-учебное учреждение. Я эту «заразу» внедрял на кафедре, она поползла в наши учебные занятия и встретила тихий, но твёрдый отпор методических кабинетов. Напряжение в отношениях кафедры и кабинетов нарастало. Взрыв произошёл, когда мы разработали анкету для слушателей курсов, в которой просили дать оценку работы института и высказать свои предложения о перспективах его развития. Анкета заинтересовала педагогов, они активно на неё отвечали, а мы обрабатывали результаты, готовясь их представить на очередном заседании совета института. Действовали открыто, полагая, что они принесут институту пользу.
    Взрыв произошёл в лице директора института. Однажды она пришла в мой кабинет и потребовала передать её все анкеты. Я возразил, что ещё не все анкеты обработаны, о результатах мы доложим на ближайшем заседании. Но Елизавета Сергеевна настаивала на своём. Со мной так разговаривать нельзя, Конечно, заупрямился, анкеты не отдал. Понимал, кто стоит за спиной директора, подталкивает её, что гроза вот-вот грянет. Моё сообщение по итогам проведённого анкетирования было выслушано с показным равнодушием, но мостики, соединяющие кафедру и кабинеты, существенно расшатались. Трудно человек переходит от устоявшегося, привычного к новому, пусть даже привлекательному и логичному. Новое всегда тревожно и даже опасно.
     Пошёл по кабинетам. Рассказывал, показывал, старался убедить, что мои действия не направлены во вред институту, необходимо не только заглядывать в будущее, но и готовить его. Слушали, соглашались, по-деловому возражали, даже казалось, что понимали, готовы поддержать. Тем более, что ничего сверх сложного не предлагал. Говорил о том, что приглашённые преподаватели, даже с большими степенями, чаще повторяют свои несколько модернизированные лекции для студентов. Учитель давно не студент. Он имеет опыт работы с учениками, применяя теорию в практике преподавания. А это многого стоит. Конечно, за пять лет между длительными курсами повышения квалификации, наука кое-что открыла, наработала в педагогике и методиках преподавания предметов и воспитании. Рассказывать об этом необходимо, но не повторять вузовскую педагогику и методики преподавания и воспитания. 
     Казалось, что кафедра заразилась идеей перевода института из положения областного методического кабинета в состояния научно-исследовательского учреждения. Мы много обсуждали эту тему, как на заседаниях кафедры, так и индивидуально. Чувствовал, что меня иногда излишне подталкивают к действиям, хотя видел, что ситуация неблагоприятная, да и сами не готовы. Но я должен быть лидером кафедры, борцом. Шёл, боролся, доказывал, чаще безуспешно. Трудности меня не останавливали, хотя и не раззадоривали. Но девиз жизни «Если не я, то кто же, кто же если не я!» заставлял продолжать поиски решения.
    Эти поиски привели меня в Агрыз на десятидневную Всесоюзную «Авторскую школу», которая проводилась под лозунгом педагогического новаторства. Считаю необходимым рассказать о ней подробнее, так как она стала моим очередным судьбоносным поворотом.
    Июнь 1990 года, еду в Аргыз, а там ещё куда-то на электричке. Вышел ночью, но заблудиться было невозможно, так из вагонов вышло до сотни человек и все двинулись в одну сторону. Я за ними. Пришли в уютный благоустроенный городок, который оказался сельскохозяйственным техникумом с учебными корпусами и общежитиями. Там нас и разместили на ночлег по группам выбранных нами учителей-новаторов. Записался в группу учителя химии из Одессы Гузика (имя забыл). Обнаружилось, что из Омска приехал ещё один преподаватель Борис Сергеевич Сапожников, очень подвижный и находчивый энтузиаст. Мы с ним довольно быстро познакомились, нашли понимание и поддерживали в течение несколько лет деловые отношения.
    С утра начались занятия по группам. Познакомились с Гузиком. Невысокого роста, худощавый, лет под пятьдесят. В группе человек сорок преподавателей из разных городов. Гузик рассказывал нам о своей новаторской методике. Было довольно интересно: что-то я знал, о чём-то догадывался, что-то в новинку. По студенческой привычке для лучшего понимания занял место за первым столом. Занятия проводились каждый день по четыре часа. За двадцать лет содержание тех занятий стёрлось из памяти, но положительный эмоциональный настрой сохранился.
    После вкусного и сытного обеда начиналась вторая часть школы с мероприятиями по свободному выбору. Для меня она была более интересна, так как я всегда более тяготел к внеурочному процессу. Рассказывать обо всех нет смысла, коротко об одном. Было объявление, что состоится открытое занятие театральной студии. Меня оно заинтересовало. В кино-концертном зале собралось несколько десятков участников школы. В начале было непродолжительное вступительное пояснение идеи занятия. Говорилось о скрытых артистических способностях наших детей, о которых они часто сами не догадываются. Затем дети (11 – 13 лет) театральной студии из Ижевска, вполне талантливо, показали небольшой отрывок из какого-то спектакля. В зале оказалась ещё группа детей (откуда она взялась не помню, вероятно, дети участников школы). Этих детей пригласили на сцену и предложили после непродолжительной подготовки сыграть увиденный эпизод. Каждый юный артист выбрал себе дублёра, и они удалились за кулисы. Минут через пятнадцать дублёры вышли на сцену и довольно неплохо отыграли свои роли в этом спектакле. Конечно, они копировали своих наставников, но за такое короткое время освоить роль: текст, движения, последовательность эпизодов, не просто. Взрослый человек вряд ли справился, а у детей получалось. Мы дружно аплодировали детским способностям.
   По вечерам предлагались занимательные лекции. Вход свободный. В это же время начинались выступление ораторов в Гайд-парке. О существовании такой формы выступлений я, вероятно, даже не слышал или не придавал им значения. 
     На одной из площадок на территории техникума была установлена высокая трибуна (метра три высотой) у которой собиралась большая толпа любопытных послушать речи о современном образовании. Желающих выступить было немало, но особенно выделялся логикой, доступностью и страстностью выступления гость из Москвы Владимир Иванович Дайнеко. При подведении итогов школы он был признан героем Гайд-парка. 
     Мы занимались с ним в школе Гузика, поэтому познакомились и долгие годы поддерживали приятельские отношения. О замечательной личности Владимира Ивановича расскажу позже.
  Запомнилась встреча с обозревателем «Учительской газеты» С.Соловейчиком. Его содержательные статьи о современной системе образования читал с большим интересом. В один из вечеров он пригласил желающих написать коллективную статью на какую-то актуальную тему. Конечно, я не мог упустить возможность поучаствовать в работе этой группы. Собралось человек шесть, руководил работой над текстом С.Соловейчик. Мы что-то формулировали, он моментально редактировал наши тексты. Что-то всё же получилось. Несколько фраз вставил и я.
    Через день в актовом зале проводились собрания всех участников слёта. Выступали различные знаменитости от педагогики, читали интересные лекции. Постоянно подводились итоги проводимых мероприятий, поэтому мы были в курсе даже тех, которые не успевали посетить. Творческая группа педагогов из Ижевска обязательно и довольно удачно сочиняла и исполняла песенки на актуальные темы наших занятий и встреч, что поднимало наше настроение и придавало силы.
    В один из дней нас посетила съёмочная группа центрального телевидения. Снимали репортаж об авторской школе. Были и на занятиях Гузика. Потом попросили высказать мнение о педагогическом событии «Авторская школа». Говорил и я. Удивительно, но моё выступление о детских способностях и талантах учителей полностью вошло в репортаж и было показано по центральному телевидению.
    В обед за моим столом оказался один из телерепортёров. Мы рассуждали о проблемах образования, сложностях её перестройки. В пылу дискуссии, рассуждая о больной для меня теме совершенствования ИУУ, высказал мысль, что движению перестройки мешает стена, но не каменная, а резиновая. Камень прочный, он откровенно сопротивляется ударам, но большими и долгими усилиями его можно всё же разрушить. А резиновое препятствие прогибается в направлении удара, но при этом его гасит, каждый раз восстанавливая свою первоначальную форму. Репортёру понравилось моё сравнение. Он попросил разрешение, ссылаясь на моё авторство, использовать его. Мне не жалко, пользуйтесь, ещё что-нибудь придумаем.
    Мероприятия проходили и за полночь. Нередко спать ложились часа в три, а подъём в восемь. Десять дней пролетели совершенно незаметно. Конечно, все устали, но мрачных и ворчащих участников среди нас не было.
    На обратном пути планировал заехать в Ижевск к сестре Валентине, но возникла проблема с билетом, хотя за десять дней бронировал. Пришлось немного поскандалить с железнодорожным начальством, выбил билет и уехал в Омск.
    Настало время от меня избавляться. Объявили, что я четыре года проработал по приказу, теперь необходимо пройти конкурс. Нормальное явление для институтов, тем более во времена перестройки. Подготовился, выступил с отчётом о работе, планами на новый срок. Не было высказано ни одного замечания и проголосовали. Итог: два «за» и более десятка «против». Я был ошеломлён. Более того, ко мне подошли почти все члены конкурсной комиссии (руководители методических кабинетов) и чуть ли не поклялись, что голосовали за меня и удивлены принятым решением.
    Конечно, всё было заранее спланировано, разыграно и осуществлено. Я был костью в горле для привычного состояния института. Полагаю, что личной антипатии ко мне испытывали немногие, но своей деятельностью я разрушал сложившуюся годами привычную стабильность. Это уже нежелательно. Та ложь, после проведённого голосования, говорит не столько об их подлости, сколько о разочарованности собой и желанием спасти институт от предполагаемого разрушения. Но разрушал не я, а перемены, которые бушевали вокруг, от которых надеялись коллективно спастись, убеждая себя, что и так впереди всей системы образования, многие годы успешно ведут за собой учительство, вот только бы некоторые задиристые умники не сбивали эту уверенную поступь.
     Мне тридцать девять лет, впереди ещё много лет работы. Сдаваться не привык. Поехал в Москву. Куда там идти, с кем говорить, о чём - не имел ни малейшего представления. Зашёл в институт усовершенствования учителей. Меня там знали, помнили по курсам. Рассказал  о случившемся, напомнил, что предупреждал о подобном развитии ситуации на последних курсах, что началось в Омске, но не исключено, что будет иметь продолжение в других городах. Конечно, позже это подтвердилось, доказав, что дело не в личностях, а в системе. Посоветовали обратиться в министерство РСФСР. Там внимательно выслушали, поразив меня знанием законодательства образования, обратили внимание на многочисленные нарушения ведения конкурса и отменили его итоги.
  Вернулся домой победителем, не осознавая, что победа – это отсроченное на неопределённый срок поражение, что через год подтвердилось.
    Впереди ещё один год работы. Моё возвращение внешне приняли совершенно спокойно, как будто ничего и не было. Я несколько самоуверенно принял эти правила игры, вероятно, полагая, что за год сумею доказать востребованность перемен. Этот год был самым творческим в работе. Занятия меня уже интересовали только как необходимость, содержание лекций постоянно варьировал в зависимости от аудитории слушателей. Довольно успешно использовал деловые игры и не только как форму учебного занятия, но и для решения актуальных для кафедры проблем.
   Несколько раз выезжал с П.И.Тушнолобовым в школы области, где двухдневной игрой составляли программу развития школы, конечно, на демократических принципах. 
   Занятия в «Авторской школе» подвигли к поиску новых методов и форм обучения. В направление моего научного мышления всё больше проникали суждения о современных формах учебных учреждений, основным элементом которых становился Совет школы. Я видел в нём основу перестройки школы. Читал, писал, выступал, рукописи передавал в ОБЛОНО (Областной отдел народного образования), хвали и советовали не останавливаться. Я и не собирался тормозить, потому что верил в творческую педагогическую перестройку, в меру своего понимания и воображения старался её организовать.
     Шёл 1990-91 учебный год. Мы ещё живём в Советским Союзе, который уже лихорадит, но мы относим это к некоторым естественным издержкам процесса перестройки, связанный с заменой тоталитарного способа управления на демократический. Он представлялся нам как необходимое усовершенствование СССР. Представить не могли, что через полтора года огромная страна распадётся на независимые государства. Умные головы предсказывали такое развитие событий, но поверить в это было невозможно.
Перестройка моего профессионального сознания шла в гиперболизации идеи гармонии развития личности. 
   Советская школа имела существенные достижения, признаваемые всем миром. Всеобщее среднее образование, несколько снизило качество учебного процесса, но и имело своих положительные стороны. Однажды один и директоров средней школы сказал, что ему безразлична успеваемость некоторых трудных подростков, главное, чтобы они не болтались без дела, хоть часть дня были под присмотром учителей. Сомнительный мотив, но и он решал некоторые проблемы.
    Главное отличие Советской школы от современных ОУ (образовательных учреждений) в том, что она имела два дополняющих друг друга направления – обучение и воспитание. Они были неравноценными, так как воспитательное существенно уступало обучающему. В этом видел самый большой недостаток школы. Если учебный процесс исследовался и корректировался, для него долгие годы сохраняла свою оптимальность классно-урочная система, то воспитательный был в состоянии дополнения к обучению. Если обучение было систематизировано (предметы, программы, расписание, учебные кабинеты), то воспитание – скорее стихийно, зависящее от условий школы, профессионализма и ответственности педагогического коллектива и отдельных педагогов. 
   Воспитательные цели встраивали в планы учебных занятий, через процесс обучения предполагалось воспитание отдельных качеств личности: дисциплинированность, ответственность, исполнительность, прилежание и др. Но мой опыт учения и работы в школе убеждал, что без творческой, интересной, систематической внеклассной работы добиться хороших результатов в воспитании очень не просто.
    Этой теме постараюсь посвятить больше внимания в следующих разделах моих размышлений. Она очень большая и ответственная, чтобы пройтись по ней поверхностно. Большая часть моей жизни пришлась на систему образования, а это не только опыт, но и суждения.
    Но не могу завершить тему института усовершенствования учителей без освещения моего отношения к новой по тому времени педагогической идеи, которую принял, отстаивал, разочаровался, а в данный момент нахожусь к ней в состоянии неопределённости. 
  Всестороннее развитие личности, гармония развития человека – здорово звучит, захватывает воображение. Каждый ребёнок рождается с определёнными задатками способностей, которые необходимо открыть, раскрыть и развить. Как здесь обойтись без психологов.
    Последний год моей работы в ИУУ все более ориентировал меня на более внимательное отношение к психологии. Гармония, всестороннее развитие личности увлекало  и направляло размышления на необходимость формирования социальной индивидуальности, причём это довольно логично вписывалось в господствующую коммунистическую идеологию. Коммунизм – это не только высочайшее экономическое развитие, но и формирование нового гармонично развитого человека. Но как выявить потенциал развития младенца, дошкольника, школьника, студента..? Как безошибочно определить генетические особенности каждого человека, чтобы через его обучение и воспитание не формировать социальный и профессиональный брак?
    Понимание необходимости работы психологов в учебных учреждениях становилось всё более чётким. Но где их взять? Нужно заняться подготовкой школьных психологов. В отдельных институтах усовершенствования учителей стали организовывать курсы подготовки психологов. Ближайшим к нам был Свердловский ИУУ. Узнал об организованных там курсах, выпросил командировку и поехал на пару дней «на разведку». С заведующим кафедрой педагогики и психологии института был хорошо знаком по курсам в Москве. Созвонился с ним, приехал.
    Конечно, за два дня мало чего почерпнул, но убедился, что проблема психологов в школе волнует многих педагогов. Побывал на лекциях, было интересно и познавательно. Пообщался с коллегами, набрал некоторые программные материалы по организации курсов.
    Вернувшись домой, обсудил увиденное и услышанное с сотрудниками кафедры. Пошёл с докладом к директору. Елизавета Сергеевна, имевшая неплохую школьную практику, отнеслась к моему сообщению с пониманием. Но как директор института была скована бюджетом, мнением начальства, организационными проблемами. Я убеждал, что курсы должны длиться несколько месяцев, что уже практиковал Ленинград (В.Гуляйкин учился на курсах психологов девять месяцев), но такие финансовые расходы бюджет нашего института, конечно, не потянул бы. Пусть не девять, так хотя бы три месяца, но это уже минимум. После часа дискуссии Елизавета Сергеевна «сдалась», дав задание готовить трёхнедельные курсы. Я ушёл от неё разочарованный, полный ехидного раздражения. Смех какой-то готовить психологов за три недели, даже если проводить занятия по 10 – 12 часов в день. Теоретический курс психологии за это время не вычитаешь, а о практике и мечтать не приходилось. Напрашивалось сравнение о трёхнедельных курсах подготовки младшего офицерского состава в годы войны. Но так то война… А курсы подготовки психологов в нашем институте в тот год так и не состоялись. 
   Занимался самообразованием по психологии общения, где настольными были книги Д.Карнеги. Позже прочитал Дж. Шострема «Антикарнеги», который упрекал Карнеги в пропаганде способов манипуляции, при этом сам занимался тем же.
    Уж очень привлекательно выстраивалась идея гармоничного развития каждого человека, которое должно начинаться с дошкольного возраста и особенно проявляться в школьном. Далее, если «диагноз» потенциальных способностей будет поставлен точно и полно и будет дан толчок их развития, то само пойдёт. 
    Но как говорят в народе: «Хорошо на бумаге, да забыли про овраги». Упование на всемогущество психологии, показывало мою наивность и безграмотность в этой науке. К данной работе не были готовы ни теоретическая, ни практическая психологии. Да в настоящее время психологи почти не продвинулись в разработке методик выявления потенциальных способностей ребёнка и способов их оптимального развития. Есть отдельные наработки, довольно неплохие, но не разработана система диагностики, которая учитывала бы все типы людей в психическом, физиологическом, социальном аспектах.
    Чем больше думал, работал в этом направлении, тем более убеждался в его сложности. Но начинала подкрадываться странная мысль: «А это кому-то нужно?» Нужны ли государству умные и гармонично развитые граждане? Чем умнее человек, тем труднее им управлять. На многие распоряжения у него будет свой вариант действия, нередко отличный от предлагаемого. Дураком управлять проще, он не рассуждает, а в жизни народов немало ситуаций, в которых размышлять вредно, даже преступно.
    Но я ухожу от ИУУ. К теме вернусь позже, хотя тревожные вопросы зародились ещё в те уже далёкие времена. 
    Работа в институте подходила к своему логическому завершению. Вначале я проиграл выборы заместителя директора по науке, которые сам же придумал и организовывал. Совет института в основном состоял из руководителей методических кабинетов. Как инициатору этого действа выборов мне предложили выступить первому. Подготовленная кафедрой программа организации научных исследований в ИУУ никого не интересовала. После моего доклада, второй претендент, спешно подготовленный администрацией, начал с заявления, что он полностью согласен с содержанием моего выступления и поддерживает предложения. Потом он пару минут привычно рассказывал какие-то байки, мало относящиеся к выборам. Во время обсуждения наших программ одна из методистов заявила, что ей очень понравилась программа моего оппонента. Я с удивлением спросил: «О какой такой программе речь. Её же просто не было». Ответ был потрясающим: «Но ведь он согласился с вашей программой». Мол, чего тебе ещё надо, согласился, значит у него точно такая же.
    А потом последовал конкурс, где мои оппоненты, конечно, учли допущенные прежде ошибки. Результат был полностью предсказуем.
    На этот раз я бороться не стал. Один в поле не воин. Члены кафедры возмущались, заявляли, что они тоже уйдут из института, но довольно быстро успокоились. 
Жизнь берёт своё. Более того я благодарен моим милым оппонентам, что они меня «ушли» из института. У меня нет на них ни малейших обид, хотя первые недели было больно и неприятно. Похоже, заскочил вперёд развития института, не пытаясь понять, тем более принять причины его состояния. Меня двигали идеи в отрыве от реальности. Опыта руководящей работы не было, а когда он стал формироваться, то уже «наломал немало дров».
Я перерос состояние ИУУ и стал терять интерес к собственному научному развитию. Работа в институте стала вершиной моего традиционного научного понимания педагогики. Старался уйти от привычных взглядов на науку, к чему меня упорно толкала методология с её изменивших меня семинарами. О них в следующей главе.
А завершить хочу благодарными упоминаниями имён сотрудников института усовершенствования учителей, которые остались в памяти, с которыми проработал пять лет:
     Буяновская Елизавета Сергеевна, директор института;
     Самохвалова Нина Сергеевна, заместитель директора по учебной работе;
     Вера Карповна, руководитель кабинета химии;
     Ойдинская Людмила Фёдоровна, руководитель кабинета литературы;
     Охотникова Зоя Петровна, кабинет начального обучения;
     Гаврилова Лидия Инокентьевна, кабинет воспитательной работы;
     Ситко Фрида Богдановна, кабинет математики;
     Саломатина Нина Фёдоровна, кабинет физики;
     Москвина Лариса Александровна, кабинет труда;
     Шрам Василий Емельянович, кабинет биологии;
     Чуянова Ирина Акимовна, кабинет географии;
     Москаленко Тамара Фёдоровна, кабинет иностранных языков
     Жабина Алла Ефимовна, мой верный друг со школы 114, французский язык;
     Соколинская   , кабинет передового педагогического опыта;
     Азаров Александр Иванович, бывший заведующий ОблОНО.
     Мезенцева Валентина Владимировна, кабинет истории;
     Зелёв Вадим Викторович, заведующий кафедрой общественных дисциплин

    Простите меня за резкость суждений. У меня нет обид, не хочу причинить их вам. Я внимательно отслеживаю своё состояние, но не работу института. Наступал новый этап моего развития.

Комментарии (0)

Чтобы оставить комментарий, вам необходимо зарегистрироваться, или войти в систему: