+7 (913) 613 59 62

Войти
Регистрация

Концепция музея разработана Центром социального развития "Благолетие"
Сайт музея создан благодаря финансированию Омского областного общественного фонда поддержки работников правоохранительных органов "ЩИТ", на средства победителя городского конкурса социальных проектов 2012 г.
На стендах музея «Книга жизни» Вы имеете уникальную возможность  поведать потомкам о своей жизни, о родных и близких людях, друзьях, коллективах и организациях. Сделать это несложно. Было бы желание, мы вам поможем.

Подробнее о музее

Хайленко Валентина Георгиевна

22.10.2013




 















Воспоминания Валентины Георгиевны Хайленко (Макеевой)

 
 



Война для меня началась в литовском городе Таураге, с разрывами первых немецких снарядов в 4 часа утра 22 июня 1941 года.


Здесь, в 40 километрах от польской границы,   находился штаб пограничного отряда, в котором служил мой отец Георгий Дмитриевич Макеев. Этой июньской ночью он предупредил маму Ефросинью Ивановну, чтобы собиралась с детьми отправляться в Сибирь к нашим бабушкам, потому что на заставе очень неспокойно. Немцы, не скрываясь, расчехлили стволы своих орудий. Отец предупредил: как только услышите орудийные залпы, разрывы снарядов – сразу выбегайте на улицу. Через несколько часов его слова оказались пророческими. 

Едва начался обстрел, и мы оставили дом, как он рухнул от прямого попадания. Маму ранило в ногу, а младшего брата Володю контузило. Прямо на наших детских глазах развертывались кровопролитные события, вошедшие в летопись Великой Отечественной войны. Помощи ждать было неоткуда, снарядами были взорваны склады горючего, убиты многие офицеры и солдаты, жены и дети военнослужащих. Мы не успели выехать, потому что оказались разрушенными железнодорожные пути.

Помню, как плакали и кричали, призывая оказать раненой матери медицинскую помощь. К ней подошел немецкий врач, оказавшийся мародером. Он снял с мамы обручальное кольцо и сережки, после чего залил раны йодом и ушел.

На второй день, когда город был полностью занят немецкими войсками, начались массовые расстрелы мирных жителей. Прежде всего, расстреляли евреев и цыган. Затем немцы согнали остальное население на луг, построив людей в шеренги. Стали выводить захваченных командиров и их жен и тут же расстреливать. Тела расстрелянных сбрасывали в ров. С мертвыми закапывали и раненых, поэтому верхний слой земли в свежевырытой яме еще долго шевелился от дыхания заживо погребенных людей.

Моя детская память не в силах запечатлеть подробности далекой истории. Но свою книгу документальных повестей «Берегущие руно» мне прислала Лидия Обухова, так описавшая трагические события первых дней начала войны на территории Литвы, очевидцем которых я была:  
«Десятого октября 1941 года комендант города приказал перевести советских женщин в те бараки, откуда только накануне вывезены были на смертную муку другие женщины и дети.

Конечно, мы тоже перешли в барак не для того, чтобы жить. Еще в «красном доме» то и дело раздавались многозначительные посулы.

— Уже и вам яма копается,— говорил какой-нибудь подонок, заглядывая через забор и злорадно следя, как посреди двора на двух кирпичах офицерские жены, «катюши», готовят в помятой жестянке пустую похлебку.
— Плохо вам теперь? Ничего, хуже будет. Юдов в яму, и вас в склеп. Готова уже яма, на двести человек.

А яма в самом деле была готова. К баракам, куда были согнаны несчастные с желтыми звездами на груди, словно с каиновой печатью, подъезжали один за другим грузовики. Пьяные полицаи загружали их с поспешностью.

Мы тоже видели это, но никто не знал, для чего. И только когда через несколько часов грузовики вернулись без людей, но с ворохом окровавленной смятой одежды — город содрогнулся.

Моя школьная товарка Шура Джола встретила одну из таких машин при выезде из Таураге. Машина затормозила, Шура тоже остановилась. Она смотрела на тесно сидяших понурых людей, но не поняла, кто они. Одна черная фигура откинула воротник пальто, в который упрятала голову, и на Шуру глянуло бледное искаженное лицо молодой женщины. Шура замерла.
— Кто такая? — окликнул ее пьяный конвоир.
— Русская,— машинально ответила Шура, не уразумев толком происходящего.
— Прихватим, что ли? — подмигнул один конвойный другому.

Тот глупо захохотал.
— В следующий раз! — И бесцеремонно оперся на плечо бледной женщины.

Та болезненно охнула и откинулась вглубь. Машина резко рванулась, исчезла в клубах пыли. Только тогда дошел до оцепеневшей Шуры смысл малопонятных литовских слов.

К следующему утру все было кончено. Я не стану описывать подробностей. Тогда мы боялись даже думать об этом. Довольно сказать, что землей засыпали недобитых, так что яма продолжала «дышать» еще несколько суток. Некоторые из наёмных карателей (фашисты навербовали их в основном из местных уголовников) не выдержали и впоследствии сами тронулись умом.

Наутро началось разграбление опустевших бараков. Конечно, самое ценное пошло в казну рейха, но и оставалось еще достаточно. Отовсюду слеталось воронье: несколько дней рылись в грудах саквояжей и узлов. Мы видели все это из «красного дома». Мы были босы и голы, но ни одна женщина не тронулась с места, даже когда остатки тряпья выкинули прямо на улицу. В суеверном ужасе отворачивались в сторону.

И вот в этот-то барак, еще не остывший от прежних ночлежников, насыщенный их запахом, их тенями, десятого октября перегнали нас.

Барак состоял из двух обширных половин; во всю ширину их посередине тянулись двухэтажные нары. Лишь сбоку оставались узкие проходы вдоль стен. Дети копошились на голых досках. По ночам все отчаянно мерзли: единственная железная печурка была не в состоянии обогреть эту мрачную конюшню.

Офицерских жен стали гонять на работы: чернорабочими на железную дорогу, подсобницами на солдатские кухни. Плата в полмарки за день унизительно жгла руки, но выбора не было: в бараке ждали голодные дети. Эти несколько недель в холодном и по вечерам темном бараке прошли как прелюдия к той черной яме, которую нам сулили вслух и печатно». 

А нам надо было как-то выживать. Пришлось и мне побираться по крестьянским домам, клянчить на пропитание. Были случаи, что хуторяне спускали на детей собак, крича вослед: «Пусть вас Сталин кормит!» Когда мама стала ступать на раненую ногу, то сама пошла к литовскому фермеру, и он взял ее доить коров, а нас, детей, жить в хлеву и убирать его. 

Но недолго продлилась и такая «скотская» жизнь. Нас собрали и под дулами немецкого оружия в телячьих вагонах повезли на принудительные работы в Германию. Попутно в Польше на нас, гражданских и военнопленных, проводили испытания отравляющими газами табун и зарин. А еще у водоема, близ которого остановился железнодорожный состав, с самолетов полетели бомбы. Они разрывались в воздухе, после чего сыпался искрящийся фосфор, от которого закипала вода. Как нам потом объяснили пленные военнослужащие, стоило частице этого вещества попасть на кожу человека, как ее прожигало до кости. Повезло, что фосфорные бомбы взорвались прежде, чем нас загнали под них.   Мы шли по выжженной и устланной трупами земле, по искусственно нагретой воде, сопровождаемые немецкими солдатами в противогазах. Затем нас, обожженных и голодных, собрали и вновь загнали в вагоны. Многочисленные пятна от ожогов химических веществ так и остались на всю жизнь

В Германии мы попали в Кюстринский концлагерь. Маму под охраной водили на работу на бумажную фабрику. Кормили нас в основном брюквой, которую сортировали дети. Однажды брат Володя отложил одну брюкву в сторонку, чтобы принести мне угощение. Надсмотрщик избил его на глазах у всех. 

В лагере мы познакомились и подружились со многими семьями. Передавали друг другу адреса на случай, если кто останется жив, то сообщит родным о нашей судьбе. Через полвека состоялась моя встреча с Галиной Петровной Абакумовой и ее сыном Вадимом 1941 года рождения, с которыми мы познакомились в плену.            

В Кюстрине немцы собрали детей, кто постарше (мне в начале войны было 7 лет, а брату Володе – всего 4 годика), чтобы обучить счету, азам немецкого и русского языка. Для этого детям выдали доски, на которых можно было писать грифелем, после чего записи стирались. Тех, кто не успевал справиться вовремя с заданием, били розгами. Но такие изуверские занятия продолжались недолго. К городу начали приближаться наши войска.

Помню, что в Кюстрин первыми прорвались два советских танка, но танкисты погибли в подбитых фашистами машинах. Оставшись на какое–то время без немецкой охраны, убегавшей при наступлении Красной Армии, которая  освободила нас 30 апреля 1945 года, мы поспешили обрести долгожданную свободу. Но пока еще оставались на германской территории, пришлось наниматься к местному бауэру на работу. Он раньше поставлял продовольствие немецкой армии, а нас кормил плохо. Его усадьба располагалась близ г. Ораниенбург. Разговорившись с сыном бауэра, моим сверстником (немецкий язык я к тому времени немного освоила), узнала, что недалеко располагается концлагерь Заксенхаузен, где томился в неволе и погиб Яков Сталин. А для нас наступило время перемен. И наш хозяин очень забеспокоился, заслышав стук копыт красноармейской конницы.    

Наша радость при спасении от фашистского ига была безмерной. После прохождения фильтрации в г. Гродно 14 мая 1945 года мы были отправлены на место жительства – станцию Голышманово Тюменской области. На установленном там в честь воинов-освободителей обелиске есть фамилия моего отца, уроженца этих мест. Выпускник Свердловского военного училища Георгий Дмитриевич Макеев мужественно защищал границу родной страны в Таураге, где в то время была размещена 125-я стрелковая дивизия под командованием генерал-майора Павла Петровича Богайчука, воспитанника Омской пехотной школы (будущего Омского высшего общевойскового командного дважды Краснознаменного училища им. М.В.Фрунзе). Как реликвию храню письма отца, посланные в Сибирь. В ответ на запрос о его судьбе из Центрального архива Министерства обороны  СССР пришло сообщение: «Мл. политрук Макеев Георгий Дмитриевич, 1913 года рождения, зам. командира по политчасти штабной батареи ПрибВО, пропал без вести в июле 1941 г.»  Еще у меня сохранилась обветшавшая от времени справка с последнего места службы отца, выданная ему 21 июля 1941 года и свидетельствующая, что «его семья имеет право на получение льгот и пособий, установленных Советским правительством для лиц, находящихся в Действующей армии». Воспользоваться этими привилегиями мы не успели.  

Комментарии (0)

Чтобы оставить комментарий, вам необходимо зарегистрироваться, или войти в систему: