+7 (913) 613 59 62

Войти
Регистрация

Концепция музея разработана Центром социального развития "Благолетие"
Сайт музея создан благодаря финансированию Омского областного общественного фонда поддержки работников правоохранительных органов "ЩИТ", на средства победителя городского конкурса социальных проектов 2012 г.
На стендах музея «Книга жизни» Вы имеете уникальную возможность  поведать потомкам о своей жизни, о родных и близких людях, друзьях, коллективах и организациях. Сделать это несложно. Было бы желание, мы вам поможем.

Подробнее о музее

Дольнова Лилия Владимировна

26.10.2013




















 
 
 
Дольнова Лилия Владимировна


- Дата и место моего рождения – 31 октября 1925 года, город Сталинград. Родители до войны работали на Сталинградском тракторном заводе, а мы  трое детей - Мира, я и Люда – учились в школе. 

В начале войны мы получили задание – заклеивать бумагой крест-накрест стекла в окнах дома и школы. Все смеялись: зачем это делать, если фронт  далеко. А вскоре война докатилась до нас. Летом 1942 года мы работали на танковом заводе. 23 августа отправили рыть противотанковый ров в районе деревни Орловка. Был этот ров шириной 7 метров, а в глубину – 3 метра. Земля глинистая, сухая, долбили ее кирками  и на носилках таскали наверх. 

К вечеру над нами загудели самолеты. Сначала думали, что это наши, но потом разглядели, как сверкали на солнце черные кресты. Они налетели, как стаи птиц, закрывая светило. Мы узнали, что немцы прорвали фронт, их танки обошли выкопанный ров и направились в сторону города. Немцы стали бомбить в основном центр города, железнодорожный вокзал, переправы через Волгу. Все удивлялись, что заводы целы. По оврагам с сотрудниками мы перебежали речку Мечетку и поднялись к заводским жилым домам.

Жилое кирпичное здание напротив нашего дома горело снизу до четвертого этажа. В этот вечер мы с мамой и младшей сестренкой Людой перешли жить в подвал дома. Старшая сестра Мира прибежала с рубежей только через два дня. В сентябре 1942 года дом наш сгорел, жить было негде. Через сутки разгребли горящие угли и стали жить под лестницей.

  Кругом стреляли, без конца пикировали самолеты. Одна бомба угодила уже в угол сгоревшего дома. Отца по состоянию здоровья на фронт не взяли, поэтому он рыл окопы и попал под обстрел. Когда услышал про нас, раненый  побежал к дому. Он думал, что мы погибли, и очень обрадовался, когда нашел нас невредимыми. 

15 октября 1942 года появились немецкие цепи. Вечером солдат, направив на нас автомат, сказал, чтобы мы убирались из города и дал 24 часа на сборы. Стрельба и бомбежка не прекращались, ничего не оставалось делать, как уходить. Когда наш завод еще работал, сотрудникам выдали понемногу муки и подсолнечного масла. Мама варила нам еду, так называемую «затируху» (муку с водой и солью), на углях дома раз в день. Больше из пищи ничего не было, да еще кончалась соль.

Вся семья с вещичками отправилась в сторону деревни Гумрак. Над головами стреляли «катюши», было непонятно, где немцы, а где наши. Эту дорогу я и сейчас помню. Шли вдоль железнодорожной насыпи, которая была устлана металлической стружкой. Когда «катюши» в очередной раз выпускали снаряды, я бросилась прятаться в стружку, но только порезала ноги. Ночевали в поле, так как в деревнях кругом были вывешены приказы: кто пустит в дом незнакомых людей - расстреляют.

Добрели до деревни Мариновка, а оттуда немцы повезли нас в город Калач. Мама ходила с Мирой по деревням выменивать соль. Кое-какая еда в деревнях была, а одеть было нечего. Променяли два детских пиджачка, перешитых из папиной одежды, на стакан соли. Какая-то она очень белая была, к тому же мало соленая. Посолили ею «затируху», поужинали, а ночью всем стало плохо. Оказалось, вместо соли нам подсунули удобрение. Особенно сильно отравились мама и Мира, долго мучились.

В Калаче мы встретили двух знакомых девочек - Женю и Тамару Стригуновых. Они сказали, что есть немецкая столовая, и там немцы выбрасывают большие куски хлеба. Мы с Людой пошли к столовой и увидели, что русская женщина мыла посуду, а воду сливала на помойку. Посередине этой свалки овчарка грызла кость. Я сказала, что лучше умру с голоду, но не полезу на помойку.

Наконец, мы, грязные, голодные, замерзшие,  добрались до Белой Калитвы. Расположились в курятнике, где не было ни окон, ни дверей. Ветер гулял вдоль и поперек, но мы радовались, что не так много снега и крыша курятника цела. На ночь расстилали одно ватное красное одеяло, а вторым укрывались. Было теплее. Эти два одеяла мы провезли через всю Германию.

Однажды легли спать. Я говорю: «Мама, кто-то с меня стягивает одеяло». Она в ответ: «Спи, это тебе показалось». А потом слышу: «Дочка, не шуми, я только согреюсь и уйду». Утром никого уже не было. Это были раненые бойцы, они мешались с гражданским населением, а ночью куда-то уходили.

В ноябре 1942 года нас погрузили в эшелон: крытые вагоны, на полу - солома и больше ничего. Но мы и этому были рады. Вагоны запирали и открывали только на больших остановках. Привезли нас сначала в Перемышль, там прошли так называемую санобработку. Включили горячий душ, мы только намылили голову, а воду отключили. Обслуживали нас полячки, они говорят, что вода кончилась. Потом, чтобы смыть мыло, включили ледяную воду. Так в волосах появился колтун, они слиплись, не расчесывались, а у нас почти у всех были косы. Пришлось их обрезать.

Затем погрузили опять в вагоны, насыпали новую солому, и мы опять поехали. Привезли нас в город Зефтенберг. Бараки стояли над шахтой, поселили в одной штубе 28 человек. Спали по два человека на узенькой двухэтажной кровати. Первый год работали на узкоколейной железной дороге. Приходилось ходить по 12 км в один конец. Лежал снег, на ногах у меня были маленькие галоши и чулки. Потом они порвались, нам выдали деревянные бутсы. Мне достался 40-й размер, а мой размер 36. И еще выдали серые портянки, очень грубые. Но крутить портянки мы так и не научились. Ноги болели, появились кровавые мозоли. На деревянные подошвы постоянно намерзал снег, и мы ходили как на кочках, ноги подворачивались. 

Нас, сталинградцев, было 50 человек. Часть женщин работали на шахте Ниемш, подметали мелкий уголь, который добывали открытым способом. Мужчины укладывали шпалы и рельсы. Я работала с бригадой девочек, мы грузили в шахтные вагонетки песок и отвозили его на свалку. Однажды нас направили сматывать трос с электропоезда. Мастер заставил катить большой деревянный барабан, а Зое Волковой велел направлять трос, чтобы он ложился ровно. Не было рукавиц, руки у нее мерзли, ладони кололи проволочные нити. Зоя пожаловалась мастеру Полю, а он и врезал ей по лицу так, что на щеке отпечаталась пятерня. Мы обомлели, перестали работать и начали плакать. Откуда-то появился главный инженер шахты, безрукий немец. Когда ему рассказали про все, после был издан приказ, чтобы русских не били. Добились все-таки своего!

Кормили нас два раза в день: 200 граммов хлеба наполовину с опилками, вечером - тарелка супа, в котором плавали брюква, капуста, нечищенная гнилая картошка. Бурда, одним словом.

Затем нас послали на фабрику грузить угольные брикеты в вагоны Норма погрузки - 10 тонн в день. Однажды мастер подходит ко мне и говорит: «Лиля, где Маргорит?» Я ответила, что сестра Мира работает на фабрике. Он говорит: «Нет, Лиля!»- и показывает пальцы, сложенные решеткой. Я заплакала, а что случилось, не знаю. Приходим в барак, а там Мира. Она меня попросила не рассказывать маме, что ее вызывали в суд. На фабрике был заведен порядок - сначала моются немцы, потом - поляки, последние - русские. А здесь немец опоздал, пришел в умывальник, а там уже русские. Он заорал: «Вег, швайне! (Вон, свинья!)». А Мира стояла рядом и сказала «Сам ты швайне». Немец написал на нее заявление в суд. Вызвали старшего коменданта лагеря Меринга. Он заступился, сказал, что знает всю семью, никаких нарушений с ее стороны нет. И Миру отпустили. Так я была рада! А  в конце войны вдруг забрали маму Тамары Александровой. Она сидела в тюрьме полгода. За то, что написала своему мужу, которого отправили на работы на польскую границу, что скоро кончится война, и тогда супруги встретятся. Кто-то прочитал это письмо. Вернулась она к семье, когда нас уже освободили.

Вскоре у нас появилась добавочная еда. Младших девочек отправляли на кухню чистить картошку. Они заталкивали очистки в шаровары, под кофты и приносили их в барак. Мама мыла очистки, варила и давала нам такого «супа» по маленькой чашечке на обед. Мы даже поправились.

Несмотря на болезнь, нашего отца заставляли работать наравне с другими мужчинами, которые таскали шпалы и рельсы. Он несколько раз лежал в больнице, но потом его снова возвращали на работу. Однажды он сказал маме: «Больше так работать не могу, лягу под поезд». Мама стала его отговаривать, а мы ничего не знали. И вот 28 февраля 1945 года идем домой с работы, с ночной смены. Когда поднялись на насыпь, увидели, что на путях лежит наш отец. Я закричала и потеряла сознание. Когда пришла в себя, увидела сестру Миру. Она наклонилась над отцом: «Папа, что у тебя болит?» Он говорит: «Рука, рука». На рельсах ему отрезало правую руку. Пришел комендант и всех разогнал. Потом мы узнали, что папу отвезли в польский лагерь. Тамара Стригунова, которая там работала, сказала, что он умер. Нам сообщили, что похороны будут 6 марта. Хоронили во дворе кирхи. В часовне стоял гроб с отцом, мужчины вынесли его и опустили в могилу. Мы стояли молча. 

15 апреля 1945 года была объявлена танковая тревога. Все вернулись в лагерь. Приехал комендант Меринг и сказал, чтобы мы с вещами шли в небольшой польский лагерь, рядом с которым стоял барак русских из-под Ладоги, которых называли ленинградцами. Мы решили подождать, а вскоре наши танки пошли. Через час снова приехал комендант с власовцами. Нас выгнали на улицу - босых, раздетых. Комендант приказал, что если мы не отправимся в польский лагерь, то каждый десятый будет расстрелян. Власовцы взяли в кольцо и наставили автоматы. Я стою в этом кругу и думаю: «Неужели ты, русский, будешь в меня стрелять?!» Отец девочек Стригуновых сказал: «Пойдемте, а там видно будет». Мы потянулись в польский лагерь. Был уже вечер, нас было очень много, оттуда пешком пошли через лес, к деревне Хозена. Остановились на ночевку, а к утру охрана сбежала, и мы увидели русских солдат. 

После освобождения 16 апреля нас попросили поработать в эвакогоспитале № 1404 в городе Зорау. Я исполняла обязанности санитарки в перевязочной. После расформирования госпиталя в ноябре 1945 года и проверки органами госбезопасности вернулась в город Фролов Сталинградской области. 

Там окончила я вечернюю школу в 1946 году, днем работая в регистратуре поликлиники. Поехала учиться в Ленинградский институт инженеров водного транспорта. В 1951 году окончила его и работала инженером речного порта в Уфе. С 1955 года проживаю в Омске, где 25 лет работала старшим инженером-конструктором речного порта. За труд удостоилась правительственных наград.

В Сибири живут и мои сестры. Мира окончила библиотечный техникум в городе Кемерово и работала заведующей детской библиотекой. Люда после окончания Новосибирского педагогического института преподавала в средней школе Томска.

 

Комментарии (0)

Чтобы оставить комментарий, вам необходимо зарегистрироваться, или войти в систему: