+7 (913) 613 59 62

Войти
Регистрация

Концепция музея разработана Центром социального развития "Благолетие"
Сайт музея создан благодаря финансированию Омского областного общественного фонда поддержки работников правоохранительных органов "ЩИТ", на средства победителя городского конкурса социальных проектов 2012 г.
На стендах музея «Книга жизни» Вы имеете уникальную возможность  поведать потомкам о своей жизни, о родных и близких людях, друзьях, коллективах и организациях. Сделать это несложно. Было бы желание, мы вам поможем.

Подробнее о музее

Мищенко Фёдор Григорьевич

30.03.2014




 





Мищенко Фёдор Григорьевич


   Школьную тетрадку с записями отца Фёдора Григорьевича Мищенко несколько лет назад, когда в Омске были изданы книги «Невыплаканные слёзы» и «По следам пленного детства», принесла его младшая дочь Марина Фёдоровна Друзюк. Она врач-гинеколог, радиолог, работает в Омском областном онкологическом диспансере. Такого книжного проекта, рассказывающего о судьбах бывших несовершеннолетних узников, в Челябинске, где проживает отец нашей омички, до сих пор нет. А поскольку Фёдор Григорьевич в детстве пережил плен в фашистском концлагере, его заинтересовали воспоминания сверстников. Обе книги были переданы ему на Урал. А сейчас мы можем познакомить с рассказом челябинского жителя, поведавшего своим товарищам по несчастью события давних роковых лет.
         

Воспоминания Фёдора Григорьевича Мищенко


    - Я родился в день Рождества Христова – 7 января 1927 года - в селе Закуцк Вейделевского района Воронежской (теперь село вошло в состав   Белгородчины) области. В начале 30-х годов прошлого века наша семья из шести человек переехала жить на Украину, в Донбасс. Отец работал конновозчиком на строительстве коксохимического завода в городе Енакиево. Поначалу жили в землянке, но в 1937 году построили свой дом. До начала войны я окончил шесть классов. Пока к нам приближался фронт, многих мужчин призвали в армию, но мой отец был невоеннообязанным. 

    Енакиево оккупировали 3 ноября 1941 года. Поначалу город заняли итальянские войска, но со временем в город подтянулись также немцы. Зима 1942 года выдалась сильно снежная, да к тому же морозная. Горожан гоняли расчищать дороги и на другие работы. Оккупанты группами ходили по дворам, отнимая у людей то, что им приглянулось. В один из январских дней трое итальянцев пожаловали к нам. Отец и мать в это время ушли на бывшее колхозное поле, где неубранной осталась свёкла. Её топором вырубали из земли, чтобы хоть чем-то питаться. У нас во дворе бегала собачка по кличке Мальчик, которая бросилась на солдат. Её тут же пристрелили. Затем налётчики сломали дверь в сарае, где мы содержали двух коз. Одну из них за рога солдаты потащили на улицу. Мы, ребятишки, не стерпели такой наглости. Я выскочил из дома, обхватил козу за бока и стал звать на помощь. Один мародёр пнул меня ногой в живот, отчего я упал, другой направил на меня карабин. Старшая сестра Таня, увидев нашу схватку, закричала: «Федя, брось козу, пусть они ею подавятся!» 

    К вечеру родители вернулись домой с мешком мёрзлой свёклы и узнали про убитую собачку и похищенную козу. На следующий день отец решил вторую козу зарезать, чтобы хоть мясо досталось семье. Итальянцы вновь появились у нас через несколько дней. Зашли в дом, всё внимательно осмотрели, но, видно, ничего подходящего не нашли. На плите стояла кастрюля с борщом, который сварила мать. Один вояка заглянул в посудину, увидал торчащую оттуда кость и жестом приказал достать её. Мать вытащила мясную косточку, завернула её в тряпочку и безропотно передала вымогателю. Мы ели борщ без мяса, но смеялись, осознав, что легко отделались. 

    Чтобы как-то выжить в оккупации, местные жители занимались кое-каким ремеслом. Отец в зимнее время мастерил санки из стального профиля, который с риском для жизни добывал на заводе металлоконструкций. Свои изделия он потом менял на продовольствие. А ближе к весне отец начал ремонтировать обувь, хотя до этого сапожным ремеслом не владел. В субботу, которая пришлась на 10 апреля 1942 года, он взял заранее припасённые три пары обуви и отправился на базар, надеясь совершить выгодный обмен. Но домой отец не вернулся, и вечером мать пошла узнать к старосте, что могло случиться. Тот ей объяснил, что в городе была облава и, возможно, отца задержали. Посоветовал его искать в здании, где раньше размещался Дворец металлургов. На следующий день меня отправили на розыски отца, потому что мама должна была находиться рядом с заболевшим маленьким братишкой. Когда я подошёл к зданию, то увидел, что он обнесён плотным деревянным забором. Это меня насторожило, пришлось пройти мимо ворот, где мне встретился человек. Рискнул спросить у него, можно ли здесь узнать про отца. Мужчина разрешил мне зайти в ворота, не предупредив о последствиях. Через двор я прошёл в здание и увидел много людей разного возраста. Обойдя всех, так и не встретил отца. Тогда решил вернуться домой, но вместо впустившего меня мужчины увидел немца с автоматом. Когда я попытался выйти через ворота, он закричал: «Nein, zuruck!» Тут я понял, что попал в ловушку…

    12 апреля всех нас выгнали во двор, окружив вооружёнными немцами и полицаями, построили в колонну по 4 человека и погнали по городским улицам. К нам стали подходить горожане, в основном женщины, среди которых я увидел плачущую мать. Она передала мне сумочку с едой, а я предупредил, что отца здесь нет. Полицай отогнал от меня маму, пригрозив, чтобы я замолчал.

    К вечеру нас пригнали в город Горловку, где тоже заперли в бывшем Дворце культуры. С утра под конвоем шли целый день, пока не достигли к вечеру города Ясиноватая. Ночевали в бывшем овощехранилище, и мы догадались, что нас гонят в город Сталино (ныне Донецк). Всю дорогу, все четыре дня пути, нас не кормили, воду пили из луж. Только в Сталино, где снова согнали всех в Дом культуры, выдали по кусочку чего-то похожего на хлеб и по кружке похлёбки. На следующий день к нам добавили пополнение, и среди вновь прибывших я встретил отца. Эта встреча его не обрадовала, а огорчила. Я ему рассказал обо всём, что произошло со времени нашего расставания.  

    Через три дня был сформирован железнодорожный состав из советских вагонов, куда людей распределяли по группам. Видя, что нас могут разлучить, мы с отцом через переводчика пообщались с немецким начальством, попросили разместить в одном вагоне. Немец удовлетворил нашу просьбу: «Gut!” Перед погрузкой в вагоны каждому выдали по булке такого же (непонятно из чего) хлеба, установили один бачок с водой, другой – для отправления естественных надобностей. 

    С закрытыми дверьми мы ехали три дня, пока не остановились для опорожнения бачков с нечистотами. Тут некоторые из нас опознали это место недалеко от города Львова. У вагона стояли три солдата и офицер с козлиной бородкой. Один из наших попутчиков обратился к офицеру по-польски: мы, мол, кушать хотим. Офицер рукой в перчатке нанёс ему несколько пощёчин, дав понять, что так недостойно обращаться к конвоирам, прикрикнув на всех нас. После опорожнения бачков без остановок мы ехали до Перемышля, где находился пересыльный пункт. Здесь нас накормили похлёбкой, оставив ночевать на земляном полу. Утром по радио объявили, чтобы после построения шли на посадку в вагоны. Раньше мы познакомились с двумя братьями, которых звали Ваня и Миша. Когда строились, Ваня где-то замешкался, я позвал его, чтобы примкнул к своему брату и к нам с отцом. Это услышал холёный поляк с тростью в руке (видимо, начальник пересыльного пункта). Он поманил меня к себе, поднёс трость к моему носу, процедив по-польски: «Цем пахне?» Затем резким движением ударил меня по зубам. Губа вздулась, один зуб выпал, правда, потом он, к счастью,  вырос. Так я прошёл первое пленное крещение. 

    Польшу мы проследовали с короткими остановками, а по Германии ехали быстро. После остановки состава нас выгрузили из вагонов, а после построения повели мимо здания вокзала, на котором я прочёл надпись «Hemer». Разместили нас в небольшом лагере для военнопленных, где содержались советские и югославские военнослужщие. Вокруг лагеря виднелись горы. Двухэтажные корпуса охраняли немецкие солдаты, а с воздуха за пленниками следили с помощью планера. 

   Всем пришлось пройти санобработку, после помывки нашу одежду «прожарили». Накормив баландой из брюквы, нас распределили по номерным группам. Переночевали на голых нарах, а наутро на машинах двенадцатую группу, в которую попали мы с отцом, повезли к какому-то лагерю. Но он оказался переполненным, и тогда нас доставили в совершенно пустой лагерь, все его строения располагались в одну линию вдоль речки, за которой высилась гора. Вокруг трёх бараков, пищеблока, моечного помещения и длинного двухрядного туалета была натянута в два ряда колючая проволока с таким же мотком колючки между рядами. Наше «новоселье» случилось 28 апреля 1942 года. С двух сторон лагеря были установлены сторожевые вышки. Нас расселили в бараках по секциям, куда помещались 24 человека, ночевали на двухъярусных койках. На окнах были железные решётки, каждую секцию закрывали на замок, оставив в тамбуре бачок для питья. 

    Думали, что здесь останемся надолго, но после длительного пути всего лишь два дня приводили себя в порядок. 1 мая нас подняли рано, дали по кусочку хлеба и по кружке эрзац-чая. А потом погнали на железнодорожную станцию Алтенгундем, расположенный вблизи местечка Кирхгундем. В один вагон погрузили нас, в другом устроились конвоиры. По дороге мы вспомнили праздник Первомая и затянули песню «Широка страна моя родная». Поезд остановили, взбешённая охрана окружила наш вагон, раздались выстрелы. Мы вынуждены были умолкнуть. 

    Нас высадили между двумя станциями. Стало ясно, что будем ремонтировать железную дорогу. Работа и для взрослых была тяжёлой, а для подростков – каторжный труд. Питание плохое: утром эрзац-чай с кусочком хлеба, к обеду привозили баланду из брюквы, которая повторяла «меню» на ужин.  
По воскресеньям работали до обеда, а потом нас кормили в лагере. Из-за плохого питания и тяжёлой работы многие отощали, стали болеть, трое пленников умерли. В конце сентября 1942 года, возвратившись с работы, мы увидели, что в лагере появились трое представителей. Они обошли весь строй узников, после чего нас отправили по баракам. Но спустя три дня нас также выстроили после работы, и начальник лагеря с переводчиком выкликал некоторых по фамилиям, приказывая отойти в сторону. Отозвали и нас с отцом в группу подростков и доходяг-взрослых, общим числом 50 человек. 

   Наутро нас погрузили в пассажирский вагон и перевезли в город Хаген. Здесь мы в две смены (дневную и ночную) стали работать в багажном отделении, размещённом в подвале железнодорожного вокзала. Конечно, и тут приходилось тяжело трудиться на выгрузке багажа из вагонов, сортировке по местам доставки и новой загрузке. Но всё же не адский труд на ремонте железной дороги!

А в конце моего пленного рабства произошёл непредвиденный случай. Когда нас 28 февраля (?) 1945 года вели на работу в ночную смену, налетели американские бомбардировщики. Город при этом сильно пострадал. Сверху они не разбирали, кого бомбили, но под этот авианалёт попала наша команда. При взрыве бомбы меня контузило, одновременно с потерей сознания я получил перелом левой ноги. Поместили в лагерную больницу, где одна из палат была отведена для русских. Мне сделали рентген ноги, но гипс наложили только 5 марта. 

Спустя две недели бомбардировка Хагена опять повторилась. Когда объявили тревогу, всех больных, самостоятельно передвигающихся, отправили в бомбоубежище. Я на костылях тоже доковылял до укрытия, а наша больница сгорела. Укрываться пришлось в другом лагере, который находился в пригороде Хагена. И здесь нас дважды бомбили, ведь лагерь находился по соседству со стратегическим объектом – железной дорогой. Снова меня контузило, сутки находился в коме, к тому же был перелом ключицы правого плеча и ранили в подбородок. Для оказания медицинской помощи меня на двухколёсной тележке перевезли в больницу соседнего города Ветер. Сделали рентген плеча, но как такого лечения не назначили, только под мышку подложили бумажный валик и забинтовали предплечье. Рану на подбородке заклеили пластырем. Я лишился возможности передвигаться, так как правая рука не работала, а левая нога была загипсована. 

Когда фронт приблизился, авиационные налёты участились. При очередной бомбёжке пленники ушли в бомбоубежище, а я попросил оставить меня в бараке. Бомба упала недалеко от строения, которое разрушила взрывная волна. Но поскольку я находился на нижнеярусной койке, меня обрушенным потолком не придавило. Когда налёт закончился, я попытался выбраться. Не знаю, какое чувство мной руководило: то ли страх, то ли стремление выжить. Но приложил все усилия, чтобы спастись. Всех пленников разрушенного барака разместили в другом помещении, а меня опустили в бомбоубежище. Туда мне еду приносил отец.  

Американцы освободили нас 15 апреля 1945 года. Лагерное начальство, естественно, разбежалось, кормить было некому. Каждый добывал пропитание самостоятельно, ходили на ближайшее поле, где местный бауэр выращивал картошку. Так продолжалось две недели, а потом американцы выселили немцев из пригорода, а в их дома свезли русских из всех окрестных лагерей. Питание нам организовали шикарное: тушёнка, галеты, сухое молоко, яичный порошок, сахар, шоколад. Стали выпекать белый хлеб, раздавая его ненормированно. Но потом нам назначили власть. Думали, что из Советского Союза, но начальство оказалось из бывших военнопленных. На все продукты ввели норму, и вместо килограммов стали выдавать питание по граммам. 

    Из бывших пленников формировали отряды, занимающиеся военной подготовкой. Моему невоеннообязанному отцу тоже пришлось обучаться военному делу, а меня, покалеченного, освободили от занятий. Поэтому меня и отправили из лагеря раньше (отец вернулся в Енакиево только в начале 1946 года), но на свою малую родину я не попал. По пути мне устроили две государственные проверки, сначала на пересыльном пункте в Германии, а потом в белорусском городе Бресте. Медкомиссия вынесла решение: к службе в армии непригоден, но работать можешь. Всех, прошедших медкомиссию, под командованием военных загрузили в вагоны-теплушки. На Челябинский трубопрокатный завод нас привезли 9 октября 1945 года. 

    Наутро накормили в столовой, устроили нам баню, а потом стали оформлять в выездном отделе кадров. Меня приняли на работу в отдел технического контроля мартеновского цеха. Горячий цех работал в три смены. Пока жил в общежитии, меня два раза обворовывали. Когда в 1949 году женился, то поселился у родителей жены Людмилы, носившей девичью фамилию Голуб,  которая в то время училась в энергетическом техникуме. Через год родилась дочь Наталья, поэтому моей Людмиле Михайловне пришлось на время отсрочить обучение. Но всё равно позже она вернулась в техникум, а в 1953 году получила диплом химика. 

    Моя старшая дочь пошла в школу в 1957 году, а я в это время учился в седьмом классе, аттестат о среднем образовании получил в 1960 году. Сразу поступил в Челябинский политехнический институт (?). После года учёбы начались проблемы со здоровьем, пришлось с вузом проститься. Но всё же в 1963 году испытал себя на вечернем отделении машиностроительного техникума, который окончил в 1965 году. За время учёбы родилась вторая дочь Марина, поэтому дипломную работу готовил с младенцем на руках, подменяя работающую жену. На Челябинском трубопрокатном заводе в одном и том же цехе я проработал 45 лет, выйдя на заслуженный отдых в 1990 году.

    На моём здоровье в зрелые годы сказались травмы, полученные во время американских бомбёжек: постепенно терял зрение, нарушился слух, получил инвалидность 2-й группы. Как ветерана труда и бывшего несовершеннолетнего узника фашизма, меня часто приглашают на встречи с детьми и молодёжью. Как могу, рассказываю молодому поколению всю правду о пережитом. Стремлюсь пробудить в них чувство любви к Родине, воспитать стойкость в жизненных ситуациях, умение противостоять насилию над человеком. Мать долго просила у меня прощения, испытывая чувство вины за моё пленное детство. Я не считаю, что она в чём-то виновата. Виноваты, кто развязал ту страшную войну, позарившись на чужие территории, пытаясь превратить людей в рабов. И этим преступникам нет прощения в веках. 

   Возможно, мои воспоминания у кого-то вызовут сомнения, недоверие к изложенным фактам. Скажу откровенно: так было на самом деле.

 
Литературная обработка Николая ШОКУРОВА.

Прилагаемые документы:

Архивная справка
Государственного архива Донецкой области (Украина) 
от 10.03.2000 г. 
В архивном фонде Сталинской областной комиссии по расследованию  злодеяний немецко-фашистских оккупантов в списке граждан, насильно угнанных из города (района) Енакиево в период оккупации 1941-1943 гг. значится МИЩЕНКО ГРИГОРИЙ ФЁДОРОВИЧ. По документу дата рождения 1927 г. Дата угона в документах архива отсутствует…
Сведений о месте пребывания в Германии и дате возвращения на Родину в документах архива нет. Для подтверждения этих данных рекомендуем обратиться в УСБУ по месту возврата.
Директор – Метальникова Н.Б.
Архивист – Новицкая Ю.А.    

Справка
Управления по Челябинской области 
Федеральной службы безопасности России
от 11.01.1996 г. 
Дана МИЩЕНКО ФЁДОРУ ГРИГОРЬЕВИЧУ, 1927 года рождения, уроженцу с. Закуцк Вейделевского р-на Воронежской области в том, что он был узником концлагеря в г. Хаген с 11 апреля 1942 года по 15 апреля 1945 года. Сведениями о совершении МИЩЕНКО Ф.Г. преступлений в годы Великой Отечественной войны не располагаем. Справка дана для предъявления по месту требования.
Начальник подразделения – Г.А. Наумов.

 Справка
Акционерного общества открытого типа
«Челябинский трубопрокатный завод» 
от 26.11.1996 г.
В списках репатриированных по Челябинскому трубопрокатному заводу значится в 1 роте под № 92 МИЩЕНКО ФЁДОР ГРИГОРЬЕВИЧ 1927 года рождения, образование 6 классов, украинец, беспартийный, уроженец Воронежской области, Вейделевского района, с. Закуцк. Был узником концлагеря г. Хаген 11.04.42 по 15.04.45 гг. Основание: архивная книга репатриированных по Челябинскому трубопрокатному заводу. 10.10.1945 года.
Начальник ОК – В.И. Хорошевский.
Экономист       - И.Н. Сухорукова.

 

Комментарии (0)

Чтобы оставить комментарий, вам необходимо зарегистрироваться, или войти в систему: