+7 (913) 613 59 62

Войти
Регистрация

Концепция музея разработана Центром социального развития "Благолетие"
Сайт музея создан благодаря финансированию Омского областного общественного фонда поддержки работников правоохранительных органов "ЩИТ", на средства победителя городского конкурса социальных проектов 2012 г.
На стендах музея «Книга жизни» Вы имеете уникальную возможность  поведать потомкам о своей жизни, о родных и близких людях, друзьях, коллективах и организациях. Сделать это несложно. Было бы желание, мы вам поможем.

Подробнее о музее

Евстигнеева Людмила Сергеевна (24.07.1926 - 11.06.2010)

2844 0

Евстигнеева Людмила Сергеевна

ЗАСЛУЖЕННЫЙ ПЕДАГОГ 

11.01.2013

10. Дорогая Ольга Фёдоровна
11. Отдых и путешествия
12. Моя Родина Ленинский район
11. О Порт-Артуре
12. Пехотное училище им. Фрунзе
13. Дедовщина в школе
14. 29 мая 2004 года
15. О настальгии   
16. Что такое судьба?
17. Суждения о литературе
18. О творческих людях и кино
19. О друзьях червероногих
20. Мой день рождения
21. Евгений Евстигнеев. Олег Погутин
22. Правнуки
23. Моя жизнь
24. Возвращение домой
25. Как молоды мы были
26. О философии Э.Генри
27. 1 мая 2007 года
28. Письма старые
29. Вечер встречи 2006 года
30. Наставник моей жизни
31. Фотогалерея

     В своих записях (три общие тетради) Людмила Сергеевна вспоминала, размышляла, писала о себе, родных, друзьях, работе, отдыхе, путешествиях, учениках, мыслях, суждениях. Это не дневниковые записи, которые раскрывают последовательность прожитых лет, поступков и переживаний человека, а осмысление жизни, которую невозможно оторвать от имён и характеристик людей, событий своего времени, сохранённых неуспокоенной рассудительной памятью мудрого человека. Не стоит искать в них описаний встреч со знаменитыми людьми, героями; захватывающих социальных и политических тайнах, которые потрясали бы наше воображение; событий, направляющих и управляющих «колесом истории» мира, страны или хотя бы города. Их нет. Тем интересны и полезны для понимания ушедшей эпохи суждения человека, который беспристрастно отразил историю своей жизни без удобных кому-то идеологических прикрас. Из простых судеб миллионов людей формируется жизнь народов, времена эпох и историй.

    Чтобы лучше понимать настоящее, нужно увидеть себя в прошлом. Именно оно как удобренная или бедная почва выращивало текущие события. Мы продол-жаем жизнь наших предков, пользуемся плодами их труда или отвечаем за грехи. Жизнь – это витиеватая цепочка, где каждое звено (жизнь отдельного человека) сцеплено за другими звеньями. Прочность и красота всей цепочки зависит от ка-чества каждого звена. При непрочности звеньев цепь может ослабнуть и даже порваться, превратив ее в отдельные бессмысленные фрагменты. Трагедии русских семей в том, что они не знают своих семейных корней, красоту или безобразие, прочность или слабость родовой линии. 
С огорчением следует признать, что много имён ушедших из жизни замеча-тельных людей: учителей, педагогов с заслуженными званиями, забыты любимыми учениками. Нет почётного звания «Заслуженный воспитатель», да и что оно значит для зыбкой человеческой памяти. Не было заслуженных государственных наград за великий труд педагога у Людмилы Сергеевны. Жаль! Но мы можем с гордостью утверждать, что, несмотря на возраст, болезни, она оставалась воспитателем до конца своих дней. Ей хватило сил, мудрости оставить своим ученикам литературное наследство – записи человеческой судьбы, отражающие  жизнь ушедшей эпохи, жизнь народа, который она понимала, уважала, любила. 

 

Монумент Замечательному человеку - 
стенд Памяти.

 

Б.А.Борсуковский


 

Счастливая пора детства

 

      У меня оно было счастливое, сейчас это особенно осознаешь. Заботы никакой. Жили мы всегда в коммуналках, но тогда это было распространено, а нам, детям, даже нравилось. Кухонных баталий не было, во дворах много ребятни,  предоставлены самим себе: родители с утра до вечера работали, особенно воспитанием не занимались. У нас с сестрой была только мама, отца не стало в 1930 году. Заступаться было некому (тогда девочки с мальчишками не дружили, они нас время от времени поколачивали), а родители из-за детей между собой не скандалили (и правильно делали).

 

 

Сёстры

      Дворы были не благоустроены: «удобства» во дворе, деревянные сараи. В доме по улице Серова (напротив «Октября») во дворе был «гигант», что-то вроде бега на веревках вокруг столба. Это единственное общее развлечение днем для детей, вечером – для взрослых. Других игр не было. Ещё казаки – разбойники, догонялки, прятки, зимой каток (позади двора, где теперь рынок) с духовым оркестром, с коньками «снегурочки», привязанным к валенкам, с горячем чаем в помещении от стадиона «Локомотив». Там дядя Коля Зыков нас чаем поил, вытирал разбитые носы.
 

 


      Наш Ленинский район был, как большое село. Улица Лобкова замощена булыжником, остальные в пыли, по бокам деревянные тротуары. Машин мало. По дорогам повозки, за ними пыль столбом, ходили верблюды (в основном у базара), магазины маленькие, деревянные. Мы любили посещать их стайками, глазеть на витрины с красивыми коробками конфет, но деньги были только на подушечки (5 копеек штука) или «тянучки» (ириски продолговатые), которые постоянно прили-пали к зубам. Счастьем было купить мороженное, круглое с вафлями по краям, а на них женские имена, стоили 10 – 15 копеек. Их мы лизали, высунув язык, причмокивая, щурясь от удовольствия. 
       В 1934 году пошла в школу № 5, она через квартал, на улице Лобкова. Пер-вая моя учительница старенькая (так мне казалось) Мария Алексеевна. Очень добрая. На переменах в зале водили хороводы, девочки пели, а мальчишки бегали вокруг, ножки подставляли, колотили нас по спинам. Ко мне всегда приставал Федька Петров, наверно, ему нравилась: я была краснощекая, толстенькая, в косах банты, школьных форм не было, но нас мама одевала хорошо. Была боевая, сдачи охотно давала. Не помню себя за уроками дома. У меня было другое хобби. Первое: чтение сказок, запоем, записана была в нескольких  библиотеках (в клубе «Лобкова», в школе). Чем толще и рванее книга, тем привлекательнее. От сказок – до более серьезных книг, вплоть до «Мертвых душ» (я в третьем классе). Библиотекарь книгу не дает, реву, клянчу. Она: «Тебе рано еще такие книги читать, ничего не поймешь», - не ухожу, вою. Тогда Мария (забыла ее отчество) говорит: «Бе-ри, принесешь, будешь пересказывать, что поняла». Естественно, поняла и полюбила уже, когда стала преподавать литературу в школе.
       Еще хобби: школьная самодеятельность. Я в хоре, я в спектаклях, я в пирамидах (это такие физкультурные номера), я в декламациях, я в танцах. В 1937 году столетие со дня смерти А.С.Пушкина. На сцене играю Арину Родионовну, мне 10 лет. В руках спицы, на носу очки. Ничего не вижу, но шевелю пальцами, спицами.
     Любила рисовать, выпускать стенгазеты. Как-то до того «довыпускалась», что на дворе темно, я одна в учительской с техничкой или сторожем, дверь закрыта на швабру. Вдруг дверь задергалась, швабра вывалилась, на пороге моя мама. Меня за ухо и домой, дома добавила. 
     А вот уроков не помню. Во втором классе уже была другая учительница, Валентина Даниловна Трусевич. Молодая. Горластая. Злая. Меня она не любила. Я ее тоже. Она любила Шуру Долгих. Теперь она Александра Ивановна Либерова, жена (уже теперь вдова) заслуженного художника Либерова. Её отлично помню: беленькая, круглолицая отличница. Я за партой сидела со Светой Климовой, обе не худенькие, нам иногда было тесновато, и мы делили парту мелом (чертили) и за эту черту ни-ни. Валентину Даниловну это раздражало, она нас обзывала.
      Против школы была почта, деревянное здание с завалинкой, на которой мы сидели до школы, с сумками, портфелями. Звонок был ручной, выходила техничка (тогда их называли уборщицами), звонила, мы подхватывали сумки, бежали через дорогу в школу. Однажды  залетела в класс, начался урок, прошло минут 5 – 10, в дверях появился дядька, передает чью-то сумку Валентине Даниловне. Она достает оттуда тетрадь и говорит: «Евстигнеева (она нас никогда не называла по именам) полоротая, где твой портфель?» Я сунула руку в парту – пусто. Не помню как дождалась звонка. Но ребята боялись Валентину Даниловну, да и не любили, поэтому я чувствовала их солидарность.
      Со школьной сумкой у меня были еще эпизоды. Тамара пошла на год позже меня в школу, и сумка (деревянная, вроде большого пенала) была одна на двоих. Я из школы не всегда попадала сразу домой. Любила к Любе Штин (на Пролетар-скую) в гости забрести или на базар с какой-то второгодницей за пирожками про-гуляться. Я учусь в первую смену, Тома во вторую. Ей в школу, а сумки нет. Идет с книжками под мышкой, а тут я из-за угла. Сумку у меня хвать, книги на тротуар, сама ревет (отличница, не то, что я). Ползаю, собираю книги и бреду домой.
      В четвертом классе экзамены, первые в жизни! От одного этого слова мурашки по коже. Сдаем русский, арифметику, естествознание и что-то еще (не помню). Мама вышла замуж, надумали ехать в Благовещенск, а у меня экзамены. Квартиру мама подарила приятельнице тете Миле, а меня оставила ее сестрам, они имели большой красивый дом на улице Серова, где сейчас стоит педучилище или молочный магазин.
       Дом богатый, взрослых много, один мальчик Франтишек (они поляки) мой ровесник. Говорят по-польски, я, как в лесу, никого не знаю, всех стесняюсь, пищу их не могу есть (творог, молоко, лапша и т.д., а мне мясо подавай). Экзамены сдала нормально, но это никого не интересовало, чужая. Пришла к тете Нюре (мамина старшая сестра), плачу, она взяла меня к себе. Это было счастливое время. Она жила со своей приятельницей и ее падчерицей Лялькой (на два года меня младше) на 8-й Ленинской в доме на две половины (комната, кухня, сени, нас чет-веро). Так провела счастливое лето. Тетя Нюра была не бедная (по тем временам), но работала швеёй в детских яслях. Меня жалела, наряжала, вкусно кормила. Во дворе полно друзей, целыми днями беготня, игры, драки (а как без них), а к осени мама вернулась с мужем и сестрой (после неудачного вояжа). Это было осенью 1938 года. 
      И началась кочевая жизнь. Поехали на родину Тамары в Ялуторовск (Тюменская область). Я в пятом классе, потом в Невьянск (Урал), потом в Макушино (Северный Казахстан), потом в Татарку (Новосибирская область). За один год три школы. В пятом (Макушино) экзамены. Сдала. Удивляюсь! И все по частным углам, ни поспать нормально, ни поесть. Помню, к экзаменам готовилась где-то в огороде.
      Летом надумали ехать в Петропавловск, меня одну отправили поездом в Омск (мне 12 лет) к тете Нюре. Помню, вышла с вокзала, побрела на 8-ю Ленин-скую. Девчонки-омички мне показались какие-то красивые, косы подвязаны бантами к ушам, а я, как деревенская девка, робкая. Тетя Нюра облила меня слезами, успокоила. Началась новая, счастливая пора! На мне красивое платье, туфли на венском каблучке, берет на одно ухо, банты во всю башку, пальто осеннее (сроду не было).
      В шестой класс пришла в школу №16 у самой церкви, рядом мельница «Коммунар», хлебозавод. Школа деревянная, двухэтажная. Уютная, чистенькая. Там училась в финскую войну, где-то 1938-39 годах. Жила на 8 Ленинской у тёти Нюры. Ходила в школу по ул. Котельникова (сейчас по ней идет трамвай по ул. Труда). Училась средне. Любила литературу, историю, биологию (ботанику). Учительница Белова (имени не помню) симпатичная, молодая, красиво одевалась, пахла духами, я сидела за первой партой и не сводила с неё восторженных глаз, увлекательно рассказывала про пестики, тычинки, опыление. Она любила нас, мы это чувствовали. Позже, уже работая в школе, прочла в газете о ней хорошую ста-тью.
     Никогда не любила математику и учителей, ее преподававших. Но особенно не любила, не понимала, да и не хотела понимать алгебру. Ну как это складывать а + б + в =? Кошмар! Цифры еще куда ни шло, а буквы? Вот тогда, в шестом классе в 1939 году, меня не перевели в 7 класс из-за алгебры, оставили на осень. Тетя Нюра от неожиданности заболела. Как это: весь год не было двоек и вдруг… Но дело в том, что двойки я умело аннулировала в дневнике, а она, расписываясь, не замечала. Учительница математики мне всегда была неприятна даже внешне. Картавила, глаза навыкате, трикотажная зеленая кофта подмышками мокрая, сама толстая. Она меня и к доске-то не вызывала, что толку на «дуру» время тратить. Людмила Сергеевна рассказывала, что спустя десятки лет ей снятся сны, что на уроке математики она стоит у доски, мучительно пытаясь что-то сказать.., и просыпается вся в поту. Б.Б.  В классе, как всегда, у меня много подруг. Одна из них Нина Пашкевич (была старше нас) потом добровольно ушла на фронт и погибла, похоронена в Эстонии. Я об это прочла в «Книге памяти». Домой меня провожал Боря Меренцев, симпатичный хулиганистый мальчишка. Иногда колотил меня портфелем по спине, развязывал в косах банты (сидел сзади меня), брызгал чернилами мне в тетрадь. Так раньше мальчишки пакостили девочкам, которые им нравились.
       В конце лета тетя Нюра отвезла меня в Пертопавловск, дала маме денег, чтобы наняли мне репетитора. Позанималась и перешла в 7 класс.
    Канун Великой Отечественной войны. Перебои с хлебом, очереди. Я пошла в 7 класс в Петропавловске. Учила казахский, запомнила «Кайда барасн?» (Куда пошла?), мектенте (школа). И все.
По радио казахская речь, песни. Надоело. Четверть кончилась, поехали в Винзили (Тюменская область). Красивая природа, брусника, клюквы полно, купили свой домик. Школа мне полюбилась. Я городская, боевая, а это разъезд, деревня. Меня сразу назначили пионервожатой в 3 класс. Первый мой педагогический опыт. Нравилось стоять за учительским столом, командовать малышней, плясать с ними, читать им. После третьей четверти мы двинули, наконец, в Омск. Маме учитель математики и физики (молодой парень) сказал: «Зря вы среди учебного года забираете дочку из школы, она в городской школе не выдержит экзаменов». Мама не послушалась. Явились. Жить негде. Тетя Надя взяла нас к себе в коммуналку. В одной комнате нас шесть человек. Как жить, как учиться? Школа № 10 во дворе. Сейчас там музыкальная школа № 4.
      Я опять за первой партой. Раза два по математике вызвали к доске и поставили крест на мне. Даже до экзаменов не допустили. На второй год! А мамы в Омске нет. Они с Томой в Чернолучье. Мама работает поваром, Тома отдыхает, а я у Лиды Плотниковой (дальней родственницы) на квартире. Приехала в Чернолучье, маме не говорю о своих «подвигах», но на морде моей что-то прочитал баянист Саша Калинин (дальний родственник). Я ему призналась. Он маму подготовил. Она в обморок не упала, была к этому готова.
       Вот мой школьный тернистый путь:
1 – 4 классы – школа № 5. Всех ребят помню до сих пор, даже кто где и с кем сидел. Больше так долго ни в одной школе не задерживалась.
5 класс – станция Макушино, потом г. Ялуторовск (Тюменская область), потом станция Татарская (Новосибирская область). Как каникулы – мы на поезд и дальше. Три школы за год.
6 класс – Омск, школа № 16, живу у Тёти Нюры.
7 класс – Петропавловск (Казахстан), разъезд «Винзили» (Тюменская область) и Омск, школа № 10 (во дворе нашего дома, у железнодорожного вокзала). Три школы за год.
7 класс – Омск, школа № 4 в Порт-Артуре.
       Где тут иметь желание учиться, любить учителей, школу, когда только за-помнишь, кого как зовут – опять поехали. Как наша мама вышла замуж в 1938 году, так началась кочевая жизнь. Когда из Тьмутаракании приехали снова домой, в Омск, это уже была четвёртая четверть, учителя даже меня не заметили,  хотя остальные оценки (кроме физики и химии) были «хорошо» (так тогда ставили, а 2 – неуд.) Сейчас таких тащат из класса в класс. Когда второй год сидела в 7 классе все учителя и ученики удивлялись, почему я второгодница. Была старостой в классе, училась хорошо. Но математичку не любила. Тощая, злая, курила. Вот у неё я получила в «Свидетельстве» единственную тройку (т.е. удовлетворительно). Остальные были хорошо и отлично. То время вспоминаю с теплотой. Были в классе друзья, была любовь (детская), были любимые учителя, почти все, а директор Иван Иванович Осипов (географ) всеобщий любимец. Учительницу немецкого языка не любили. Не потому, что плохо преподавала или ещё что-то, потому что не хотели учить язык фашистов, шла война 41 год, наши отступали, оставили Украину, часть Белоруссии, немцы стояли у Москвы и Ленинграда. Мы же пат-риоты, доставалось ей, бедной. Кто-то придумал из бумаги сворачивать что-то вроде кулёчка. Толкали в носы и дружно чихали на весь класс. Но не помню её реакции. Наказаний не было, понимала, видно она нас. Сейчас стыдно вспоминать, родители с нами никогда не вели воспитательных бесед, да мы их и не видели, только ночевать приходили. Классный руководитель могла бы нам, дуракам, втолковать, что патриотизм не в этом заключается. Она вела у нас литературу, а воспитанием, беседами себя не утруждала. Или Вовка Мочахин принесёт на урок немецкого языка балалайку и, сидя за последней партой, изредка дёргает струны, мы хихикаем. А я староста… Сидела тоже за последней партой с Райкой Чечиной. Я ей что-нибудь в ухо, но, не опуская глаз с учителя, болтаю, она начинает хохотать, учитель: «Чечина, выйди из класса». Та покорно выходит. Сижу с невинной физиономией. 
         Но на переменах мы – сама скромность. В буфете выдадут каждому тоненький пластик хлеба плюс одну чайную ложку сахара (чтоб мозги не засохли). Мы никогда не рвались к окошку, тихо подходили, моментально проглатывали и слушали по радио сводку с фронтов. И только слышалось: «После упорных боёв войска такого-то направления оставили город… И так изо дня в день. Немцы уже рвутся к Поволжью, наших немцев оттуда депортировали, везли  их в «телячьих» (товарных вагонах) семьями с детьми, по дороге, случалось, умирали. А фронт приближался к Сталинграду… Но мы уже это встретим не в школе. Выпускной вечер. Проблема, во что одеться. Праздник ведь. Помню, нарядилась в мамино чёрное шёлковое платье с белым ажурным воротничком. Мальчишки на сцене разыгрывают эпизоды из партизанской жизни. Немцы, конечно, дураки, а мы, естественно, герои. Вот и весь праздник. Разбежались мы кто куда, почти все пошли работать на завод, нам по 14 – 15 лет. Мочахин был убит на фронте в конце войны, Витьку Виллама нечаянно брат убил на охоте. Толя Дорошенко, моя первая любовь, уехал в Новосибирск, про остальных не знаю. Судьба у всех одна – голодное трудовое детство. С тех пор и ненавижу дочек и сынков, которые до своей пенсии считают, что родители-пенсионеры должны их да внуков кормить, пахать на них. 
      Прочитала у Эрнеста Генри (это псевдоним, он вообще-то Семён Ростовский) такую мысль: «Не тонуть в своих воспоминаниях о прошлом, хотя бы об интересном прошлом». Конечно, молодые не вспоминают о прошлом: у них мно-гое в будущем, а прошлого-то с гулькин нос, что там вспоминать, всё то же, что и сейчас. А вот когда позади десятки лет, да ещё и на грани двух веков, да ещё и с такими переменами не только в твоей жизни, но и во всей стране, когда теряешь родных, друзей, будешь вспоминать, причём с постоянной грустью. Этого не избежать никому, да и не надо. Человеческая память так устроена, что больше пом-нит хорошее, нежели плохое. А иногда то, что казалось тогда плохим, теперь уж таким не кажется. Без знания своей истории у народа нет будущего. 
       Иногда встречаю женщину, пожилую (так скажем). Мы знакомы с детства, и иногда встречаемся, что странно: на одном и том же месте у перехода на проспекте Маркса с улицы Серова. Странно. И начинаем говорить о прошлом: о детстве, о друзьях общих, кто ещё жив, кого нет. Я первой к ней подхожу: она не носит очки, а видит неважно…
       1939 год, живу у тёти Нюры, учусь в шестом классе. Во дворе три небольших дома. Два деревянных на две половины, один двухэтажный деревянный, коммуналка, есть парадный подъезд, есть ворота, потому во дворе ребятне вольготно, чужие не ходят, не ездят. Ещё во дворе сараи, туалет. Детей две группы: девчонки и мальчишки (все хулиганы) Павловы и Милоховы (у всех родителей этих «хулиганов» по 4-5 детей). Уже писала, мы девочки, не дружили с мальчишками, хотя нам по 12 – 14 лет (теперь такие рожают), мальчишки были драчливые, матерились, учились, как правило, плохо. И вот у семьи Милоховых появился четвёртый ребёнок (это в 1937 г.) девочка. Тогда ей уже было два года. Никогда я её не забывала. Она для нас была что-то вроде живой куклы. Мы её не спускали с рук. Говорила плохо даже для её возраста, примечательность: очень кривоногая, мы хохотали, когда она пыталась бегать: с боку на бок перекатывая ножки колесом. Тогда мы с подружками впервые заговорили на тему: кого захочешь в будущем: девочку или мальчика. Дружила с Валей Милоховой, старшей сестрой этой девчушки, звали эту куклу Лиля. Мы решили: у нас будут девочки. Во-первых, девочку можно наряжать, как куклу, косички, бантики, шапочки. А мальчишки – шпана, да и одеть то их во что: штаны на лямках (тогда так носили), да рубашка, кепка дурацкая на голове. У Милоховых было ещё два сына: Витька и Вовка (помладше нас) хулиганы, естественно. Ещё одно странное совпадение. Их отец, дядя Федя (Федька, как звала наша мама) был женихом маминой подружки, красивой, похожей на цыганку. Но женился на долговязой каланче (так рассказывала мама) и родил четверых детей. Последняя и была Лиля, некрасивая, косолапая, большеголовая, смешная наша кукла. Мы её любили (наверное, стал проявляться материнский инстинкт), забросили кукол (а тогда все играли в куклы, теперь девочки не играют в них) и стали таскать её везде за собой. Она была очень спокойной. Родители днями работали, мать её не опекала. Я стала себя считать взрослой. Брала гитару, надевала туфли на высоком каблуке (тёти Нюры), а нога маленькая, туфли носила в руке, надевала уже на парадном крыльце (оно выходило на улицу 8 Ленинская), садила Лильку рядом (я – мама) и пела песни, зорко следя за впечатлением, которое производила на прохожих. Правда, прохожие, почему-то не удивлялись, не интересовались, равнодушно проходили мимо. Мне потом это надоело. 
       Вот и встречаю эту Лильку, теперь пожилую женщину. Смеёмся, вспоминая  детство. У нас разница в 11 лет, но это незаметно: передо мной толстая, беззубая, неважно одетая бабка. Братьев – хулиганов нет в живых. Моя подружка, её сестра Валя, живёт в Хабаровске, очень больная (Болезнь Паркинсона) с парализованным мужем. Дети живут отдельно. Наших родителей давно в живых нет. Первым умер дядя Фёдор ещё не старым, последняя – мама Лили.  
        Всегда рада, когда вижу кого-то из детства, а их так мало.  Как-то встретила Кольку Емельянова, сопливого двоечника, с ним училась с 1 по 4 класс. Идет навстречу высокий симпатичный молодой мужчина, я его узнала сразу, но делаю вид неприступной крепости. А он растопырил свои длинные руки и давай меня обнимать: вот так встреча, ты что, не узнаёшь? Пришлось признаваться. Вот тебе и сопливый двоечник. Живёт в Ленинграде, приехал в гости к брату. Ну как тут не вспоминать прошлое, когда оно лезет в голову, идёт тебе навстречу. Нет, не надо забывать детство, жаль, что туда «билетов нет». Очень несчастными вырастают люди, у которых не было детства. Как Горький писал: «В детстве у меня не было детства». Спасибо тем родителям, которые не лишают детства своих детей. Спасибо нашей маме, ей трудно было, овдовев, воспитывать нас, но у нас было детство счастливое. 
        Мы жили не богато, но и не были самыми бедными: мама у нас любила шить детское, мы одевались всегда нарядно, она ездила в Ленинград к подруге, привозила красивые детские шляпки, туфельки (в Сибири этого ничего не было). Однажды привезла башлыки (что-то вроде капюшонов) из коричневого сукна с отделкой, их носили поверх шапок, зимой. Мы с Томой приняли это новшество в штыки, мама на нас напялит их, мы, выйдя за ворота, снимаем, суём в школьную сумку, к дому подходим, надеваем. Она как-то поняла это и больше не заставляла их носить. Как-то к лету сшила «шаровары», так она это называла. Трусы из чёрного сатина, но пышные на резинках вверху и у коленок. Затем белые кофточки. И в гости. А мы в рёв. Никто из девочек не носит этакое… Но нам 9 – 10 лет, перечить нашей маме ни-ни, брали слезами. Она вообще любила нас наряжать, стричь на свой вкус, не спрашивая нашего мнения, всегда одинаково одеты, причёсаны. Мы к этому привыкли и уже взрослыми долго одевались одинаково, есть фото: в чёрных фетровых здоровенных шляпах, с локонами, в пальто, впервые сшитые в ателье, стоим на лестнице в клуб Лобкова. Если фотографировались с подружками (они были бедными), то те надевали наши платья. А уж потом мы стали сами шить, мама учила нас этому, стали одеваться всяк по-своему, уже я маме шила платья (теперь их сама донашиваю).
         Вот ещё из детства. Тётя Нюра жила на квартире у подруги, у той воспитывалась тоже племянница на два года моложе меня. А Ленинск был до войны как деревня. Транспорта никакого, зимой лошади, санирозвальни. Мы с Лялькой, привязав коньки к валенкам, бегали за санями, упадём в розвальни, а мужик кну-том нас по спинам шлёпает, мы в зимних пальто, нам не больно, но дядька так разгонит лошадь, что страшно выпрыгнуть, где-нибудь в районе Труда спихнёт нас, но нам ещё не терпится на обратный путь прокатиться, снова ловим сани, опять несёмся под матерки уже в сторону дома. Родители даже не подозревали о наших «подвигах». Эти игры могли кончиться весьма плачевно, но мы об этом не думали.

 

 

Комментарии (0)

Чтобы оставить комментарий, вам необходимо зарегистрироваться, или войти в систему: