+7 (913) 613 59 62

Войти
Регистрация

Концепция музея разработана Центром социального развития "Благолетие"
Сайт музея создан благодаря финансированию Омского областного общественного фонда поддержки работников правоохранительных органов "ЩИТ", на средства победителя городского конкурса социальных проектов 2012 г.
На стендах музея «Книга жизни» Вы имеете уникальную возможность  поведать потомкам о своей жизни, о родных и близких людях, друзьях, коллективах и организациях. Сделать это несложно. Было бы желание, мы вам поможем.

Подробнее о музее

Евстигнеева Людмила Сергеевна

31.01.2013




Мама, мамочка

 
11.06.1900 - 02.10.1984 гг.


Хочу вспомнить своих родных и близких, кого с нами уже нет.
    Наша мама, Любовь Васильевна, родилась 11 июня 1900 года в семье си-бирских казаков. Об отце нашей мамы знаем очень мало, да почти ничего. Это плохо, когда мы не интересуемся, не знаем своих корней, а бабушка Текуса Фёдо-ровна Юдина умерла ещё до моего рождения. Мама в детстве жила в г. Благове-щенске, где родилась. У неё были две сестры. Мама у них средняя. Она с детства часто рассказывала, что жили на границе с Китаем у берегов Амура. Потом пере-брались в Омск, где жили все родственники. Мама училась мало, перед револю-цией, видимо нуждалась семья, и маму отдали в няньки.
В двадцатые годы вышла замуж за нашего отца Сергея Прохоровича, кото-рый с 5 армией (Красной) в Гражданскую войну освобождал Омск от Колчака, да так и остался в Сибири, сам он откуда-то из Подмосковья. Он был большевик, до-вольно грамотный, стал работать в ГПУ следователем, потом это называли НКВД.
                         
Отец    Евстигнеев Сергей Прохорович                                                                                                         Мама
                              Евстигнеева Любовь Васильевна
    
    В 1930 году заболел, поехал в Ленинград лечиться в клинику Бехтерева, да так и сгинул. У нас была хорошая двухкомнатная квартира с окнами на клуб Лоб-кова, когда мама пошла работать на завод рабочей, вторую комнату отдала своей подруге тёте Лене с семьёй, не знаю, почему. То ли трудно было платить, то ли от тоски, скорее последнее. Когда не стало известий от отца, мама забрала нас ма-леньких и вместе с тётей Леной Зыковой поехала в Ленинград искать отца. По до-роге в поезде случилась беда. Кто додумался бидон с кипятком поставить на верхнюю полку (а скорее всего на стол), Тома лежала на нижней полке, поезд дёрнуло, бидон с кипятком упал на неё. Ей было три года. В Ленинграде мама по-пала с ней в больницу, я с т. Леной жила у знакомых. Было уже не до поисков. Вернулись в Омск, так ничего не узнав об отце. По-моему у Бехтерева его не ока-залось. Сейчас я подозреваю, что исчез он в связи со службой в НКВД, тогда на-чинались потихоньку репрессии. Искать было не просто.
      Начался голод, карточки на продукты. Тамара была слабенькая, врачи посоветовали везти в деревню. А мама к тому времени вступила в партию ВКПб. Поехали мы в Новосибирскую область к младшей маминой сестре тёте Тане. У неё было четверо детей, но жили они не бедно, дядя Миша работал директором сов-хоза. Но мы там оказались лишними, и мама, где пешком с узлами и двумя маленькими детьми, где на попутных машинах, пошла, куда глаза глядят. Ночевали в каких-то заброшенных избушках, где нас заедали клопы, деревенские женщины приносили нам пирожки с творогом и луком. Дошли мы до деревни Кушаги, маму приняли на работу заведующей детским садом-яслями, поселили в деревенскую семью. Тогда мы узнали, что такое полати, спали все вповалку. В семье были мальчишки, которые без мата разговаривать не умели. За столом был такой ритуал: ставили чугун с харчами посреди стола, едокам раздавались деревянные ложки и по кусочку хлеба (пополам с лебедой). Начиная с главы семьи, поочередно все запускали свои ложки в чугун и швыркая с аппетитом хлебали, если кто-то из мальчишек нарушал очередность, получал ложкой по лбу. Но не ревел, иначе мог получить «добавку». Нам было страшновато.
    Пришлось жить в деревне. Всё было интересным: брошенная жнейка, на ко-торую мы залезали, животных много, коров, куриц, собак, кошек, мы это всё лю-били. Мне исполнилось шесть лет. Знакомая учительница взяла меня в первый класс, но не учиться, а просто сидеть за партой, где были ученики всех классов от первого до четвертого, называлась однокомплектная школа. Я была как зритель в кино.
    По вечерам  колхозники возвращались с поля с песнями, пели задушевно и грустно. Через год мы, наевшись хлеба с лебедой, напившись деревенского моло-ка, почему-то горького, говорят, коровы полынь ели, подались в Омск. Квартиры у нас уже не стало, в нашу комнату кого-то вселили. Сначала пожили в каком-то деревянном доме у базара, потом маме, как члену партии дали комнату напротив к/т «Октябрь» (тогда его ещё не было) Это было счастье: коммуналка с удобствами во дворе, в комнате печка, но есть водопровод, полный двор ребятни. Комнатка маленькая, так что всего одна кровать, я спала в шифоньере. Уже отменили карточки, мама стала работать в колбасном магазине совсем рядом с домом, там позже построили (на том месте) здание райкома партии. Это было для нас счастливое время. Мы одна за другой пошли в школу. 
 
Петропавловск 1940 год

     И вдруг маме надоело быть одной (ей не было ещё и сорока лет). Она была красивая, одевалась хорошо (по тем временам). Нашёлся жених, и она вышла замуж. И началась цыганская жизнь, квартиру бросила, поехали на Восток, я у т. Нюры, где нас только не носило. И тут война. Он на фронт, мы по частным квар-тирам с узлами, без мебели. И перед самой победой мы опять в том доме, откуда подались в деревню. Мы уже учились железнодорожном техникуме, мама работа-ет в школе буфетчицей, потом в «Семипалатинске» (теперь привокзальный посе-лок) в закусочной, а мы уже, окончив педучилище, работаем в школе в начальных классах. Но это уже в конце сороковых.
    На улице Блусевич стояла закусочная, где мама работала, куда сотрудники паспортного стола ходили перекусить. Через них мама устроила меня работать в милицию. Мама была и продавцом, и уборщицей, и грузчиком. И, конечно, мы с Тамарой ей помогали, таскали со склада продукты на санках зимой, летом на горбу в мешках, мы девчонки молодые, стеснялись, да и надрывались, после войны мужиков было мало, всё на женских и детских плечах. Чтобы топить дома печь, ходили с мешками вдоль железнодорожных путей и собирали отработанный шлак, который сбрасывали с паровозов. Топливо плохое, но другого не было.
    Жизнь стала налаживаться, и мы в 1950 году «уволили» маму с работы. Ей было50 лет, пенсии не положено, у нас зарплата 57 рублей (после реформы, а по старому 570 рублей). В записях стоит число 507, что показывает, что знания  математики у Людмилы Сергеевны  не претерпели значительных улучшений. Б.Б. Хлебные карточки уже давно отменили. Жить стало лучше, жить стало веселей. Впервые в жизни, с детских своих лет, наша мама не работала. Жила для нас. Мы целыми днями на работе, работали по две смены, знали только планы, тетради, походы, экскурсии, домой приходили: чисто, уютно, вкусно пахнет из кухни, она умела и любила готовить. Продукты доставались с трудом, за мукой стояла в очередях, таскала всё на себе, но была счастлива, что свободна. Любила угощать подружек наших, в школу с собой что-нибудь даст, тогда в школах даже буфетов не было. Дома у нас всегда были кошки, под окнами голуби. Маме всех было жалко. Во дворе собачат бездомных кормила. Её все знали: только она из подъез-да, голуби ей на плечи, на голову, собаки следом. Всем хватало, хотя жили бедно, как теперь вспоминают мои подружки о тех годах. Мама хорошо шила, любила нас маленьких одевать нарядно, а потом и мы научились шить. К первому сентяб-рю обязательно новое платье, туфли, стали уже мы маме шить.
    
 
 
     Летом нас никогда не было в Омске, мама отдыхала от кухни, любила с со-седками вечера проводить на лавочке. Она очень много читала. Любимый писа-тель был Тургенев, русских писателей почти всех перечитала, из советских любила Шолохова. Газет не читала. Мы тоже, много было вранья. Мама соседкам с гордость, бывало, говорила: «Девчата мои уехали на курорт» или «опять заграницу поехали». Возили её подарки, соседки ей: «Любовь Васильевна, хорошие дочки у вас, не бросают». А ведь вырастила она нас без отца, и житуха ей досталась ещё хуже нашей: империалистическая война, революция, Гражданская война, Отечественная. Вся жизнь – война.    
Болела уже с возрастом, но лежать не любила, говорила: «Я умру на ногах». Но… старость всегда приходит внезапно. То сердце прихватит, то давление. Вра-чей не любила, мы с Томой её сами лечили. Когда ей было 80 лет у неё ущемилась грыжа. Мы с работы всегда заходили к ней, приносили продукты, я мыла полы, а позже уже и бельишко забирала стирать. И как-то прихожу, она кричит, стонет, плачет. Скорая приехала, в больницу срочно, она ни за что! Врач мне говорит, ес-ли сейчас не оперировать, её к утру уже не будет. Договорились, что ей не будут делать операцию (обманули), её как железнодорожницу отвезли в больницу у ТЭЦ и сразу на операционный стол. Я в холле с её шубой, валенками мечусь в слезах, кого-то пронесут на носилках под простынёй, я следом бегу, вдруг мама. Где-то за полночь выходит знакомый учитель сверху, увидел меня, подошёл, я ему со слезами рассказываю, он наверх. В палату к ней. Через несколько минут спус-кается, бросаюсь к нему и уже по лицу вижу: жива. Он говорит: «Ваша мама молодец, уже с ней разговаривал, делали под местным наркозом, она даже не пла-кала, не стонала». И поплелась я ночью через виадук, с шубой, валенками домой к ней. Кое-как дождалась утра, пошла к Тамаре с такой новостью.
    Из больницы мы привезли её дней через десять. Она перестала выходить на улицу. Жила с двумя котами и собачкой. Всех мы кормили, но в коммуналке ста-рому больному человеку ужасно трудно. Соседка была наркоманкой (это выясни-лось позже, хотя мама знала, говорила нам, называла её «нашекуркой», мы не ве-рили). Не разрешала маме выходить в туалет, в ванную: «Ходи, когда меня нет дома, а при мне не высовывайся, получишь». Иногда стучала маме в дверь: «Вы-ходи такая-сякая».
    Мы решили тогда объединиться квартирами. Нашли вариант на улице Серова в трехкомнатную. Она сначала обрадовалась, а потом передумала: «Старухи после обмена долго не живут, умирают. Не смогу в чужом доме, вы на работе, а я среди незнакомых людей. Здесь соседки помогут вам, когда умру».
    Так и осталась доживать в том доме, где жила еще с нашим отцом с 1928 года. А хоронили и помогали нам друзья и ученики. Перед смертью дня два, я спала (вернее дремала) в кресле у её постели, было холодно, я сидела в пальто. Она мне всю жизнь, как в бреду, тяжело, с паузами, свою рассказала. Я молча глотала слёзы, она спросила: «Ты слушаешь, дочка?» Конечно, слушаю. А на другую ночь мы уже с Томой вдвоём дежурили. Она умерла в три часа ночи очень тихо. Я наклонилась над ней, она мне шепнула: «Прости меня, доченька». Едва дождались утра, взяли на вокзале такси, поехали к Олегу. Он взял отгул на три дня и всё организовал, помогал Андрейка Украинский, Люба, Саша Симикин, Ольга Фёдоровна. Приходила моя директриса Евгения Николаевна, завуч Мария Дмитриевна. Всё сделали хорошо, Тамара молодец, она на этот случай положила на книжку деньги, на них мы всё и сделали. Потом поставили мраморный памят-ник, скамеечку, столик. Ходили на могилку чуть не через день, много цветов садили, поливали, рядом был колодец. Сейчас нет колодца, цветы не стали расти, деревья дают тень. Покупаем искусственные цветы. Пока была жива Оля, мы с ней ходили очень часто, её маму похоронили рядом. Каждый раз обрабатывали несколько могил: своих мам, тёти Лены Зыковой (она просила похоронить её ря-дом с мамой) и ничейные могилы в память о наших отцах, могил которых не было в Омске. Сейчас не знаю, как всё будет. Сломала ноги, теперь боюсь ходить, под ногами вижу плохо, в ногах слабость. Спасибо Борсуковским: возили нас уже дважды, иначе не добраться.
    11 июня для меня грустный день, как почти теперь и все другие. Этот день – день рождения мамы. День вдвойне грустный - день смерти Людмилы Сергеевны.  Б.Б. В такой день в 2000 году мы встретились на кладбище у её могилки. Были Тома, Ольга (как всегда), Люба, Нина, Олег. Каждый год в этот день я бываю у мамы, а нынче (2007 г.) не получилось: дожди, холод, сырость. Одной страшновато. А больше не с кем. Но получилось так, что весь день по те-левизору показывали «Тихий Дон» С.Герасимова. Это любимый фильм моей мамы и Шолохов тоже. Там же казаки, их жизнь близкая нашей мамы, казачки. Мыслями общалась с мамой с 12 часов до 6 часов вечера, столько шёл фильм. Этот день стал отличной памятью. Мама наша любила казачьи песни, пляски. Она их ласково называла «казачки», делая ударение на последний слог, уклад их жизни импонировал ей: в семьях казаков почитали старших, казачки молодые были боевые, весёлые, острые на язык, но строгие в быту, в личной жизни. 
    Самая любимая для меня сцена: свадьба. Казачьи песни плясовые, все сча-стливые и молодые, и старики, все вместе. Ещё не началась мясорубка - граждан-ская война, которая уничтожила всё казачество. 
    Ненавижу всякие революции и их вождей, они направляют народ против себя: брат на брата, сын на отца и т.д. Совершают её, якобы, ради народа, а на деле против: и революции, и реформы. Поэтому 60 лет без войны – это редкое явление для России, хотя Кавказ, Афганистан – это ведь тоже война. Сколько мальчишек погибло!

Комментарии (0)

Чтобы оставить комментарий, вам необходимо зарегистрироваться, или войти в систему: