+7 (913) 613 59 62

Войти
Регистрация

Концепция музея разработана Центром социального развития "Благолетие"
Сайт музея создан благодаря финансированию Омского областного общественного фонда поддержки работников правоохранительных органов "ЩИТ", на средства победителя городского конкурса социальных проектов 2012 г.
На стендах музея «Книга жизни» Вы имеете уникальную возможность  поведать потомкам о своей жизни, о родных и близких людях, друзьях, коллективах и организациях. Сделать это несложно. Было бы желание, мы вам поможем.

Подробнее о музее

Селюк Владимир Иванович

11.12.2014





 






 

Будем достойны великого поколения!







 
 Человек познает мир сознательно с того времени, как начинает помнить себя. Я начал «познавать» себя в 1945 году, с двух лет. Помню, как дядя Миша (Мишель - так звала его моя мама), вернувшись с войны, подбрасывал меня вверх, и мне казалось, что я лечу, а мама, дед и бабушка где-то далеко-далеко внизу. А перед этим была совсем иная жизнь...
 






 

Моя мама, Валентина Прокопьевна Селюк, 1918 года рождения, окончила медицинский техникум перед самой финской войной. И хотя ей пришлось участвовать в войне всего 3 месяца, она сполна ощутила весь ужас и трагедию той войны. В своих воспоминаниях мама всегда подчеркивала, что страдают люди, будь то русские или финны. Сотни, тысячи людей прошли через их госпиталь в Кандалакшах. Было очень много обмороженных. Она вспоминала одного молоденького пленного финна. Он был сильно обморожен и, приходя порой в сознание, всё что-то говорил, называя одно и то же имя. Вскоре он умер, и только позднее узнали, что он просил позвать свою маму, которая жила всего в нескольких километрах в финской деревушке. Этот эпизод войны навсегда врезался в память моей мамы. От неё я впервые узнал, что мы были плохо подготовлены к войне и из-за этого несли большие потери.

После войны мама жила в Ленинграде, но всё время рвалась домой в Омск, хотя могла как военфельдшер продолжать служить в армии. Демобилизовавшись, приехала в Омск, но работать в родном городе ей пришлось недолго. Грянула новая война, и она уже на второй день была в военкомате. Быстрые сборы - и действующая армия. 

Ее прифронтовой госпиталь находился западней Москвы. Шли тяжёлые бои за столицу. Мама воевала у Доватора и видела, какие большие потери мы несли. Через госпиталь проходило много раненых, самых тяжёлых отправляли в тыл. Небольшие успехи летом 42-го года сменились тяжёлыми боями за Смоленском. Дважды их армия была в окружении, а в августе случилось самое страшное. Она с ранеными оказалась в плену. Через неделю пленных отправили в лагерь под Борисовым. 

Лагерь представлял собой большое поле, огороженное колючей проволокой. Кормили брюквой, которая росла здесь же в поле, за колючей проволокой. Ежедневно умирали сотни пленных, так как многие были ранены и, к тому же, начались холода. Вспоминая о том периоде, когда мама два раза выходила из окружения, она с большой теплотой вспоминала крестьянскую девушку Лизу на Смоленщине. Лиза несколько дней укрывала в своей избе пленных - пока это было возможно. Потом им пришлось уйти. Уже после войны моя мама нашла Лизу в Москве и до последних дней жизни с ней переписывалась.
 
После Борисова пленных отправили в Германию. Мама попала вместе с другими на завод «Маннесман», что в Дюссельдорфе, владельцем которого был Крупп. Попала на завод мама с моим отцом Иваном Васильевичем Сергеевым, который также служил в госпитале. На заводе они жили в бараках, где были не только пленные и угнанные из СССР, но и много французов. Французы очень хорошо относились к русским, помогали, чем могли, так как получали через Красный Крест посылки Мама всегда вспоминала, что и немцы тоже были разные. Мастер, уже пожилой немец, хорошо относился к пленным, но были там и нацисты, которые ненавидели русских и, соответственно, с жестокостью относились к ним. Несмотря на то, что мама была беременна, ей приходилось ежедневно подниматься на кран, так как она быстро освоила эту работу. Рожать её отправили в Дуйсбург, в Елизабет-госпиталь, что находился на границе Германии и Франции. Там я и родился 6 октября 1943 года. 

Через неделю мама приступила к работе, а меня оставляла с женщинами, которые были в другую смену. Мама вспоминала сильные бомбёжки американцев, в которые погибало много пленных. Французы помогали, чем могли. Кто даст полотенце, а один раз маме даже дали шоколад. Этого она никогда не могла забыть и всегда вспоминала французов с теплотой. Ещё в школе, благодаря хорошим учителям, мама хорошо говорила по-немецки, а в плену стала говорить немного по-французски.

Время от времени в лагерь приходили нацисты и уводили куда-то пленных. 5 марта 1945 года увели и моего отца. 14 апреля нас освободили американцы. Был выбор - уехать в Америку или вернуться в Россию. Мама рвалась домой. Она не знала, что ещё в 1942 году пришло в Омск извещение, что красноармеец Селюк Валентина Прокопьевна пропала без вести.
 
Два месяца мама со мной на руках добиралась до Киева. По дороге ей помогали люди. Кто дал молока, кто хлеба, кто какую-нибудь тряпицу. На вокзале в Киеве творилось что-то ужасное. Отправление поездов на восток все время откладывалось, и мама не могла уехать. Однажды её попросила одна женщина посторожить чемодан. Когда она ушла, подошёл какой-то мужчина и забрал этот чемодан и мамину сумку. В сумке были какие-то документы, вещи и отцова фотография. Мама осталась без всего. Одета она была в синий французский мундир, в кармане которого - расчёска и маленькое зеркало в деревянной рамочке. Это всё, что досталось мне на память от отца.

На перроне оказался парень. Разговорились. Он тоже был из Омска. Мама попросила его, если он уедет раньше, чтобы зашёл домой к родителям и сказал, что Валентина жива. Мои дедушка и бабушка не знали ничего и думали, что она погибла.

Николай, так звали того парня, выполнил просьбу и зашёл к нам домой на улицу Дальневосточная, 16, которая была недалеко от управления железной дороги. С того дня моя бабушка, Прасковья Михайловна, ежедневно ходила на вокзал, и только через неделю встретила нас. Было это уже в конце июля 1945 года. Мама и я были настолько истощены, что было решено отправить нас на молоко к родственникам в деревню. Там мне впервые дали яйцо, но я от него отказался и протянул руки к куску хлеба.

В деревни мы пробыли две недели. Возвратились в город - надо было устраиваться на работу. Никаких документов не сохранилось, и в милиции было предложено отправить нас из Омска. Мама пошла в «серый дом». Нашлись и там тогда хорошие люди, велели выдать ей документы.

Документы выдали, но вплоть до 1965 года она никогда не могла сказать на работе, что участвовала в войне. Только когда 9 мая стало официальным праздником Победы, стали чествовать участников войны. А в детстве в моей биографии на месте отца стоял прочерк, и невольно меня это коробило. Я в то время считал себя обделенным. Хорошо помню молодых и уже не очень мужчин, которые возвращались из сталинских лагерей. Они пели лагерные песни. А старики молча сидели на завалинках и курили, курили... Одеты они были в какую-то старомодную, по-видимому, сохраненную их близкими ещё довоенную одежду.

В то время у моих друзей (мне на зависть) появлялись неведомые прежде отцы, отсидевшие срок в лагерях. Но я видел, чувствовал, что контакта между отцами и сыновьями почти никогда не было. И вскоре большинство вернувшихся из лагерей покидали этот мир. Болезни унесли их раньше времени в могилу. У товарищей появились другие - уже отцовские фамилии.

Война, коснувшись меня своим пламенем в детстве, осталась во мне на всю жизнь. Причиной тому были окружавшие меня - ребёнка -  участники войны. Их неяркие, но правдивые рассказы о войне зародили во мне и моих сыновьях глубокое уважение к этому поколению, вынесшему все тяготы того времени. Это поколение осталось несломленным. Оно жило лучшими надеждами и своим оптимизмом заряжало нас.

Но была и другая жизнь. Окончив юридический институт, я не мог пойти работать туда, куда хотел. «Вина» моих родителей тянулась за мной невидимо, но ощутимо. Но, наверное, в неменьшей степени (я только сейчас это понимаю) страдала от такого отношения ко мне моя мама. Она покорно принимала всё, что выпало на её долю, хотя иногда и у неё что-то вспыхивало внутри, и она, не жалуясь, тем не менее не мирилась с таким отношением к ней власти. Но я радуюсь в первую очередь за маму, потому что в конце жизни она - согбенная, уже старая, могла выпрямить спину и высоко поднять голову.

Незабываемый для нас, меня и моих сыновей, был день 9 мая 1970 года – 25-летие Победы. Были живы многие вернувшиеся с Великой Отечественной войны. Все мои дяди и тети, все селюковское старшее поколение. Собрались за столом. Не громадным - праздничным, а солдатским - фронтовым. Стол застелили плащпалаткой. Кружки с фронтовыми граммами, каша из концентратов, картошка в мундирах, тушенка, сахар комковой, табак в кисетах. Пришли все в гимнастерках, они до сих пор хранятся у меня. Вспоминали довоенное время, фронтовых друзей и братьев, не вернувшихся с войны. А мы, их дети и внуки, смотрели на них и желали одного - живите дольше.

Израненные войной и измотанные жизнью, они один за одним буквально через год-два стали уходить от нас. И сегодня, спустя 60 лет со дня Великой Отечественной войны, в моей родне, которая насчитывала 37 участников войны, не осталось никого.

Ушло великое поколение, какого не было ещё в истории России. Поколение, к которому жизнь не всегда относилась благосклонно. В России их подчас оскорбляли и толкали, репрессировали вместе   родителями. Но, несмотря на это, они защищали Родину всеми силами и отдали жизни и здоровье на ратном и трудовом фронте. И тревожит меня сегодня одно: чтобы не забыли мы - ныне живущие и те, которые будут жить на нашей земле, того подвига.

Хочу, чтобы помнили всегда о России, о её известных и безымянных сыновьях и дочерях. И завещаю – я, внук, сын, племянник участников войны, - уже своим сыновьям, племянникам, внукам - живущим, и тем, которые появятся уже после нас: живите, любите Россию и свою фамилию – семью! И помните слова: если будет Россия, значит, будем и мы.


 

Главное – своё дело 

(фрагменты из записной книжки коренного омича) 
 

Помню лето 1946-го. Мама ведёт меня в крепость, в медицинское училище имени Щорса, к стоматологу. Там меня удивили больше всего песочные часы... Хорошо помню одного из своих прадедов — Афанасия Петровича Серебренникова, 107-летнего высокого, сухого, белого, как лунь, старика. Когда он приходил к нам, то ещё с порога первыми словами у него были: «От Афони писем нет?» (Афоня — его сын, был сослан с семьёй за болота, в Нарымский край). Старик ждал сына, внуков и писем. Не дождался, умер в 1952-м году, а сын с семьёй вернулся уже после смерти Сталина...

Помню, как примерно в то же время другой мой прадед — Михаил Петрович Оконешников, очень набожный человек, часто называл Сталина «антихристом». Никто ему в этом не перечил, только взрослые тревожно поглядывали на меня. Не думаю, чтобы я в то время в чём-то разбирался, но никогда то, о чём вели разговор дома, не выносил на улицу.

Не могу помнить прадеда Андрея Гордеевича Селюка (он умер в тот год, когда я родился). Но о нём знаю больше, чем о ком-либо из старшего поколения... Вспоминаю своих друзей по школе № 20, которые жили в небезызвестных Мариупольских землянках. Наш старый, рубленый, построенный ещё в первой половине XIX века дом казался им и мне дворцом по сравнению с их халупами...

 

Селюк Прокопий Андреевич
ноябрь 1917 года, Омск

 

Преклоняюсь перед светлой памятью моей бабушки Прасковьи Михайловны, которая, несмотря на то, что жили мы в то время очень бедно, никогда не выгоняла моих друзей, а рассаживала трёх-пятерых человек за стол, наливала каждому по блюдцу супа и давала по кусочку хлеба. Я чувствовал себя королём и был на седьмом небе...

Мне хорошо помнятся молодые и уже не очень молодые мужчины, которые возвращались из сталинских лагерей. Молодые пели лагерные песни. Я и сейчас эти песни помню. А старики молча сидели на завалинках и курили, курили... Одеты они были в какую-то старомодную, по-видимому, сохранённую их близкими ещё довоенную одежду...

В то время (мне на зависть) появлялись неведомые не только мне, но и моим друзьям, их отцы, отсидевшие срок в лагерях. Но я видел, чувствовал, что контакта между отцами и сыновьями почти никогда не было. И вскоре большинство вернувшихся из лагерей покинули этот мир. Болезни унесли их раньше времени в могилу. Что изменилось и осталось, — это то, что у моих товарищей появились другие, уже отцовские фамилии.

...Чему больше всего удивился в 15 лет? Представьте, — полиэтиленовому мешку! Я увидел его в международном молодёжном лагере под Ригой, в опустевшей палатке. Увидев этот пакет, я уставился на него, взял в руки, надул его, потом налил воды, вылил и свернул... Вот это чудо, я был поражён!... Через много лет прочитал у Василия Пескова, что староверка-отшельница Агафья Лыкова удивилась не радиоприёмнику, не электробритве, а такому же мешку, который поразил её до глубины души.

...Хорошо помню 60-е. То чистое, подъёмное время. Наши родители прошли войну и очень стремились работать лучше, чтобы нам — их детям — жилось лучше. И своё отношение к труду передали нам. Точно так же, как и бережное отношение друг к другу. Были мы в большинстве своём оптимистами.

Отошло в прошлое ношение военной одежды гражданскими лицами, теперь её носили только военные, которые были в большом почёте. Молодёжь стремилась одеваться красиво; костюм,   галстук (непременно!) в театры и на концерты. Танцевальные площадки  заполнялись не только   молодёжью, на танцах нередко можно   было увидеть и тридцатилетних, часто ходили семейные пары.


Я  уезжал  на учёбу в Прибалтику в конце 50-х годов из тихого, спокойного Омска. Рига и Омск равны по населению, но то был яркий европейский город с массой музеев, театров, концертных залов. Возвратился  в 1961-м и увидел, что и Омск уже другой город (главное, в другом времени). Уходила воспитанная ещё в дореволюционное время интеллигенция... На смену ей шла молодёжь. На концертах, творческих вечерах — все вместе. Буквально переворот в мироощущении творческих людей произвела огромная, ус¬троенная в здании Омского речного вокзала спорная и невиданная по масштабу выставка «Советская Россия». А помпезные, тенденциозные сельскохозяйственные и промышленные выставки уходили в прошлое (впрочем, представляющие и определённый интерес для того времени: это была наша действительность и, в то же время, «витрина супермаркета»).

И была устремлена в будущее молодёжь, которая, не отрекаясь от настоящего, хотела жить по-иному и на другом уровне. Но здесь «подвела» власть. Миллионы рук и голов созидали блага, но как эти блага вернуть на пользу народа? Кто-то не знал, а кто-то просто не хотел. Именно тогда, может быть, впервые стали явственно ощутимы «тормоза» власти, точнее, её функционеры. У многих молодых людей начал проявляться скептицизм (и прежде всего по отношению к тем бездарям «у руля», которые правили страной в верхах и непосредственно на местах). Тогда же масса людей, вполне грамотных, устремилась во власть, но, будучи безнравственными изначально, загубили Россию. (Убеждён, что человек глубоко нравственный никогда не пойдёт во власть, если он профессионально не готов «быть этой властью»). Через комсомол, партию они устремились на «облучок», мгновенно забыв и про свои корни, и про тот самый народ, из которого они вышли. Стремясь «ввысь», первыми шли в партию. И первыми же её предали. А предательство всегда омерзительно. И не могли эти люди, руководящие сегодня промышленностью или сельским хозяйством, а завтра с той же уверенностью образованием или культурой, ничего путного создать для общества, — только для себя (а если что-то создавалось, то не их это заслуга, а тех личностей, которые во все времена двигают человечество вперёд). Практически все нынешние руководители всех уровней прошли через партию и благополучно из неё вышли. Это было очень выгодно: и из карьерных сообра¬жений, и для получения званий, регалий...

...Меня часто называют идеалистом. Кажется, понимаю — почему: «дух свободы» был для меня всегда важнее всего. Не думал я никогда ни о какой карьере. Всегда главным было своё дело, хотя это никогда положительным образом не отражалось на моём благосостоянии. Может, потому, что я омич. У нас, омичей, «своя жизнь».

А «варяги» приезжают в Омск, врываются в него, чтобы «завоевать», сделать карьеру. Они стараются пользоваться тем, с чем, к сожалению, я давно свыкся и даже перестал замечать. А может, у них больше энергии и нахальства. Может, поэтому они больше «преуспевают», «выходят в начальники». Но если говорить о сегодняшнем уровне руководства, то больше всего меня тяготит (да и только ли меня!?) стадность, ординарность их мышления. Впрочем, что хорошо для волков — не подходит для людей. Это, увы, относится и к уровню так на¬зываемого руководства культурой. Запевалы от культуры   (руководители)  часто слышат только свой голос. Их ближайшее подчинение дружно подпевает, но звук почти не издаёт, только открывает рот. А если запевала слабый, если фальшивый, не ту партию ведёт — какой будет результат? Риторический вопрос...

...Не бросая свою работу, относясь к ней очень серьёзно и ответственно, каждую свободную минуту уделял и продолжаю уделять познанию прошлого. Всегда читал и собирал. Собирал, изучал и хранил то, что могло «пойти  на свалку», уйти  в  небытие. И это прошлое открывало мне настоящее. Именно прошлое страны, моей семьи побудило меня относиться к настоящему критически. Несмотря на крайнюю занятость (семья, работа, учёба), всегда успевал заметить несоответствие слова и дела на всех уровнях. Впервые я ощутил «царёво око», когда окончил институт. Дед посоветовал поступать в юридический, чтобы нельзя было меня «взять голыми руками». И он оказался прав. Одного лишь не учёл: после института я дважды подавал заявление на работу, и оба раза был молчаливый отказ. Видимо, дедова 58-я статья и плен матери были преградой. К тому же, я не был партийным.

...До сего времени, где бы я ни работал, не могу прислуживаться близкому или далёкому начальству. Если иногда ошибаюсь в своём мнении, то не ради корысти. Пришлось даже одному начальнику сказать, что служу не ему конкретно, а делу. И если по своему «чиновничьему» положению не в силах чему-то чуждому противостоять, то потворствовать меня никто не сможет заставить.

...Вся  жизнь  проходит  в  познании. Это и в детстве, и в юности, и сейчас. Применительно к истории родного города, —  все улицы пройдены, все дома знаю, массу документов и книг прочитал. А благодарен за это своему деду Прокопию Андреевичу Селюку. Это от него в генах моих — любовь к России, к людям, к истории. Дед, переживший революцию, гражданскую войну, был репрессирован и отсидел «свой» срок, по его выражению, за то, что «согнал воробья с казённой крыши». Он, русский офицер, большой патриот России, был всегда врагом дури, что творилась вокруг. Человек незаурядный, писавший стихи даже в заключении, темпераментный и свободолюбивый, он до самой смерти не смирился с происходящим. Хотя никогда не был категоричен. Умел видеть то хорошее, что было во все времена нашей истории.

Не было ещё широкого «телевизионного вещания», и вечерами дед читал вслух то, что волновало его, то, что считал нужным и для домочадцев. Чаще он, прекрасный рассказчик, вспоминал, что видел, чему был свидетелем, с кем свела его судьба. Особенно часто он вспоминал своего деда (моего пращура) Гордея Ивановича, николаевского солдата. И получилось, что через него, благодаря красочным рассказам, видел я жизнь, быт эпохи Николая I, историю Омска как минимум за 150 лет.

Когда дед со мной шагал по улицам города, то вёл непрерывный рассказ, как бы читал город, каждый его дом. Позже, уже работая в архивах, я понял, что все рассказы деда подтверждаются документально. Но многие из рассказов деда не нашли своего отражения в архивах (и потому, наверное, наиболее ценны: ведь подчас кажущийся незначительным какой-либо факт в последующем становится неотъемлемой частью истории). 

...Как большинство моих сверстников, в  юности  занимался коллекционированием, сначала марок и монет. Но постепенно круг увлечений расширялся и перерос в собирание предметов, которые были свидетелями и даже участниками прошлого. 

...Вернусь на несколько десятилетий назад. Меня всегда тянуло к истории. Ещё учась в художественном училище в Риге, я, как только бывал проездом в Москве, обязательно приходил на Никольскую улицу, где размещался историко-архивный институт, куда была у меня мечта попасть учиться. Но кто бы меня кормил? С 15-ти я был вполне самостоятельным человеком и не висел на шее у семьи. Но Москва - столица, и это меня пугало, и я поступил, по наставлению деда, в юридический. Знания, полученные мною в училище  и институте, очень пригодились при собирании коллекции и при работе в архивах. В архивах я чувствовал себя как рыба в воде, документы предо мной оживают: мне кажется, что слышу голоса людей,  по почерку узнаю их характер. 

Благодаря архивам, я узнал историю  своего рода. Увидел деда на допросах в НКВД.  Узнал, чем занимались прадеды. Узнал всю свою разнофамильную родню. Там, в архивах, я словно окреп. Немые свидетели истории — документы — многое могут рассказать.

...Когда поднял документ, в котором сказано, что известный в Омске архитектор М.И. Шухман болван, а его техники — дураки, то понял: если старый архитектор не позволил ломать Никольский собор в 1930-м году, то что может меня остановить защищать памятники сегодня?

Работая по основной специальности — юрисконсультом, я продолжал собирать коллекцию. Многие музейщики смеялись: мол, зачем я собираю кирпичи, засовы и петли, ручки и перья, пуговицы и карандаши. Но постепенно начали... понимать. И признавать. В 1989-м году мне уже предоставили залы государственного музея. Выставка имела успех. Впервые в России официально демонстрировались дореволюционные видовые и художественные открытки (только через три месяца подобная выставка состоялась в Таллинне, а спустя ещё полгода — в Москве). К этому времени у меня уже созрела мысль бросить старую специальность и полностью переключиться на коллекцию. Она меня «переросла», и невозможно было этому уделять только свободное от работы время.

...Как я жил после этого, как выворачивался на мизерную зарплату — трудно сейчас даже представить. Желудок пуст, зато голова полна идеями... И в юбилейный для города 1991-й год состоялась большая выставка из моей коллекции.

Из того времени запомнился один случай. Уже почти готова к открытию выставка, уже заказаны афиши. Я иду по улице и вижу: ломают дом, а на том доме — чудные наличники. Снял я один наличник и с помощью друзей принёс прямо в изобразительный музей. Меня с этим наличником из музея «попёрли»: «Не музейный это экспонат!». Тогда я заявил: «Или наличник — на выставке, или не будет никакой выставки!» В итоге: наличник водрузили в зале и вставили в его проём старинную карту Омска. Получилось чудесно и «по теме». Но главное: спустя три месяца (в конце демонстрации выставки) меня попросили подарить этот наличник музею. Подарил! А точнее, «повернул взгляд» искусствоведов в сторону обычных бытовых предметов.

...К сожалению, не всегда чувствую поддержку людей, которым по долгу службы положено сохранять, продвигать, способствовать. Часть своей коллекции разместил во Дворце творчества детей (юношества). Им бы, руководителям дворца, радоваться да планировать новые выставки на различные темы, но… «Зачем это нам нужно? Не выгодно!» Так не вам же я предлагаю, а детям, молодым людям, которые бывают здесь. А вы уж будьте любезны способствовать этому!

...Мои профессиональные увлечения краеведением способствовали знакомству с представителями русской эмиграции. Я был приглашён в Париж. Париж позволил увидеть Россию XX века «со стороны». Несколько длительных (по три месяца) поездок во Францию «укрепили» меня и как человека, и как специалиста-краеведа. Мало того, они ещё более усилили моё презрение к той части людей, которые не профессионалы, которые работают не по зову души и сердца, а «пущены по колесу», и никуда из этого колеса не деться. Им даже нравится быть в этом замкнутом (несвободном!) пространстве.

Основательное знакомство с Парижем, культурой Франции, встречи с представителями первой волны русской эмиграции и их потомками многое дали мне в познании мира, в познании отношений между людьми. О, с какими личностями мне посчастли¬вилось беседовать, с потомками каких великих фамилий! Лосский, Максимов, Волков, Куломзин, Корнилов, Оболенский, Трубецкой, Шереметьев, Врангель, Татищев, Шмеман, Ягелло, Муравьёвы, Осоргины, Зайцева-Сологуб... Встречался с людьми, которые сами были свидетелями длительного периода истории русской эмиграции, которые встречались, дружили семьями с великими людьми России. Такие беседы не проходят бесследно, тем более они были не краткими, часто длились часами.

...Возвращение в Россию. Граница. Всегда неуютно. «Что везёшь? Что вывозишь?..» И так трудно (и нелепо) каждый раз объяснять, что ничего противозаконного я не везу, а всего лишь — привожу в Россию, возвращаю ей её богатство: старинные книги, иконы, реликвии русской армии, документы. 

...Уходит в прошлое XX век. Как жить дальше? Жить по-прежнему, если не стыдно за всё предыдущее. Надеюсь, что жизнь продолжится интересно, так как всё накопленное с каждым годом должно всё больше и больше приносить плодов. Думаю, что добра будет больше, чем зла. Думаю, надеюсь, что молодёжь будет честнее по отношению к обществу. Нельзя покидать Родину, когда она на распутье. Именно молодёжь может сплотить, сохранить Россию.

Надеюсь, что всё будет хорошо и в Омске, русском городе азиатской части России. В городе с русской культурой, которая объединила все национальности, проживающие в нём, подняв их на достойную высоту, ту высоту, которая позволяет взглянуть на мир не свысока, а вширь. Дай Бог мудрости моим землякам!

Что можно записать в свой актив в XX веке? Это — собрание предметов, документов XIX-XX веков, на основе которых давно уже созрела необходимость создания Музея городского быта. Подарить такой музей родному городу — моя самая заветная мечта. «С веками вещи приобретают голос вещий... Это - создание в Омске Французского культурного центра. Это - возвращение России из-за границы более пятисот редких книг. Это - участие в восстановлении Тарских ворот, сооружении памятной арки на военном мемориальном кладбище и памятной доски в честь А.С. Пушкина. Это - создание карты военного Омска и карты-плана города времён Достоевского. Это многочисленные статьи, рассказы о родном городе и его обывателях (подобное— впервые, до того — рассказы о революционерах, выдающихся людях, связанных с городом, а вот чтобы просто о его рядовых жителях — никто). 

А главное — это наше ОКО, Общество коренных омичей, людей, чьи генеалогические древа ветвятся в Омске в течение десятилетий и веков. Общество индивидов и, в то же время, единомышленников, обладающих «социанальным слухом». На ОКО возлагаю надежду. Убеждён, что именно коренным омичам - выносить всё доброе и хорошее «на городской уровень», уровень руководителей города и области, влияя в итоге своим примером,  авторитетом, своей жизненной позицией не только на решения «власти», но и на городскую среду и горожан в целом. Быть активным в своём деле. Через конкретные дела! Этим намерен заниматься по мере своих сил и знаний и в XXI веке.

 
Владимир СЕЛЮК, председатель Общества коренных омичей.
 
 

Комментарии (0)

Чтобы оставить комментарий, вам необходимо зарегистрироваться, или войти в систему: