+7 (913) 613 59 62

Войти
Регистрация

Концепция музея разработана Центром социального развития "Благолетие"
Сайт музея создан благодаря финансированию Омского областного общественного фонда поддержки работников правоохранительных органов "ЩИТ", на средства победителя городского конкурса социальных проектов 2012 г.
На стендах музея «Книга жизни» Вы имеете уникальную возможность  поведать потомкам о своей жизни, о родных и близких людях, друзьях, коллективах и организациях. Сделать это несложно. Было бы желание, мы вам поможем.

Подробнее о музее

Косицина Любовь Никитична

12.03.2015



















 

 

Я ПОМНЮ ВЕСЬ УЖАС ВОЙНЫ

 
 
Для моего поколения жизнь разделилась на две части: «до войны» и «после войны». А ещё часто говаривали так:  «После войны - в голод».

Моя малая родина - украинское село Сабатиновка - уютно расположилось по обе стороны устья маленькой речушки Синички. Через Буг, по правую его сторону, растут Савранские леса, а исток Синички - в Голованевских лесах. Всё лето на речке звенели наши детские голоса. Мы купались, ловили рыбу, пасли коров, гусей и уток. Загоревшие, как негритята, затевали игры на берегу, прятались в траве, в кустах, лазали по деревьям. В Синичке водилось много пиявок, которых я очень боялась. Присосутся к ногам и не отпадут, пока, насосавшись крови, не раздуются, как шары. Когда же отпадут или их оторвут, из ранки потом еще долго сочится ручеёк алой крови.

В заречках (это места, где Синичка в половодье выходила из берегов) росли дивной красоты цветы. А над пахучими водяными лилиями, кувшинками, резедой всегда жужжали пчёлы, лохматые шмели, летали разноцветные бабочки, стрекозы. На берегах Синички росли вербы, тополя, осокори. До самых огородов от них простиралась долина, а в ней было такое разнотравье - не описать словами!

Ранним утром и поздними вечерами свою неизменную песню выводил хор лягушек: «Кум -кума, кум - кума...» Своими замысловатыми трелями их старались всегда заглушить соловьи, а ранней весной в птичью какофонию свое бесконечное «ку-ку» вставляли кукушки.

...Был июнь, самый разгар лета: 22 июня 1941 года. Лишь только забрезжил рассвет, как всю эту мирную музыку природы заглушил, заставил замолчать страшный вой самолётов с фашистской свастикой. Они летели - звено за звеном - на восток, закры¬вая собой, казалось, всё небо. Отец нас, детей, спешно собрал и повёл в поле. Там мы залегли в пахоту в ожидании бомбёжки. Но у немецких летчиков была другая цель: они летели бомбить Киев и другие города.

В первые дни войны всех мужчин от 18 лет и старше мобилизовали на фронт. Остались только трактористы, машинисты да некоторые шофера. Наступало время уборки урожая, а он, по словам моей мамы, уродился в тот год очень богатый. Тогда мне исполнилось лишь четыре года. Это же столько надо было пережить, что до сих пор весь ужас войны помнится так, как будто это было   вчера...

Помню, как собирались люди со всего села на площади - перекрёстке двух улиц. Отец нёс меня на руках, а я всю дорогу обнимала, целовала его и просила не уходить. В семье я была самая маленькая, любимица и баловница отца. Тато успокаивал меня, говорил о том, что нельзя ему не идти, что его забирают на фронт. Говорил, что скоро вернётся и сошьёт мне красные сапожки на каблучках, которые давно обещал. Раздалась команда: «По коням!» Повозки тронулись сначала медленно, а потом всё быстрее и быстрее. Уезжали на фронт наши родные. Отец передал меня маминому брату, и уже с его плеча я увидела, как он догнал повозку и на ходу сел в неё. Я с негодованием и горестью хлопнула в ладошки и закричала:  «Ой, дурный,
дурный! Казав, шо його бэруть, а вин сам на пидводу сидае!» В этот день и закончилось наше детство.

Немцы наступали. За каждый метр нашей земли шли жесточайшие, кровопролитные бои. На восток спешно эвакуировали стада коров, лошадей, овец. Увозили документы, хлеб: все, чем мог воспользоваться враг. Что не успели увезти - раздали колхозникам.

...В один из дней по селу прошёл слух, что к нам идут румыны, потом - мадьяры. Дети выбежали смотреть на то, как идут солдаты. А шли они весело, кидали в толпу людей сухарики, хлеб, консервы. Нашей семье досталась банка фасоли в томатном соусе...

Как в село вошли немцы, я не помню. Помню лишь, как стала хозяйничать новая власть. В нашей Сабатиновке была комендатура. Комендантом был немец, а староста - свой, сельский - брат нашей соседки. За это мы соседку не любили и делали ей всякие пакости. То вишню обтрясём, то подсолнухи сорвём, то дыни с арбузами унесём. Бедная наша мама только успевала за всё это рассчитываться с соседкой молоком. Немцы полицаев назначали, не спрашивая у них на то согласия. Полицаи были разные. В одном из сел нашего района старостой был человек, связанный с партизанами. Его предала мать полицая. Всю семью расстреляли. Предательница же пришла в наше село к дочери. Её зять тоже был полицаем. Так она и у нас успела выследить: у кого и когда бывают люди верхом на лошади. Их окружили в хате, но те сумели ускакать в лес. А хозяйку дома, где были партизаны, замучили в гестапо.
Немцы собрали по дворам скот, инвентарь и установили строжайшую дисциплину. В нашем селе был весельчак - балагур Гаривон. Так его, рассказывала мама, чуть ли не каждый день секли у всех на виду.

Особенно фашисты свирепствовали над евреями.

В воскресенье, в местечке Саврань, собирались большие ярмарки. В один из воскресных дней наша мама ушла на ярмарку. И вот уже наступило послеобеденное время, а мамы всё нет. Пришла она только перед закатом солнца и рассказала о том, что произошло в Саврани. Местечко это и сейчас заселено больше евреями. Были у нас знакомые евреи - муж, жена и девочка - моя ровесница. Они у нас иногда бывали, и я их хорошо знала. В это воскресенье немцы согнали всех людей с ярмарки в одно место. Туда пригнали евреев, заставили их копать яму, а потом всех расстреляли. Перед казнью людей заставили раздеться. Среди этих несчастных были и наши знакомые. Девочка спросила фашиста: «Дяденька, и носочки снимать?». Долго потом я повторяла эти слова, представляя это страшное событие так, как будто сама все это видела...

А мой дядя Павло, инвалид, до войны работал в колхозе хозяйственником. Следил за порядком на хоздворе. Так он там и при немцах работал. Однажды он стал свидетелем разговора со старостой. Они обсуждали, где лучше будет разместить баштан (бахчу). Дядя напомнил, что и сторожа там надо поставить. Когда немцу перевели его слова, немец спросил: - Зачем сторож? Виселицу - в одном конце поля, в другом - и будет достаточно...

Комендант всегда ездил по селу на тачанке со звонком. Услыхав этот звон, я однажды выбежала со двора и стала в воротах. Комендант сидел в тачанке с женщиной. Был он сильно пьяный и размахивал пистолетом. Поравнявшись с нашей хатой, он вдруг направил пистолет... на меня. Женщина отвела его руку. Комендант сорвал свое зло на выбежавшей навстречу собаке: застрелил ее...
 
В доме моей тёти квартировал немецкий офицер. Саму тётю тоже несколько раз забирали в «холодную». Закрывали в погребе, допрашивали, били за то, что её муж до войны был партийным работником. Полицаи изрешетили двери и окна её дома пулями. Перепуганные дети от немца всегда прятались. Лишь я, маленькая, была смелая. Однажды немец взял меня на колени, угостил шоколадкой, а маме и тёте показал фотографию и что-то при этом говорил, говорил...

На фотографии была молодая женщина и двое детей: мальчик и девочка. Девочка была очень похожа на тётину дочку. Была она примерно такого же возраста и такая же белокурая. По щекам немца текли слёзы...

Всё, что выращивали в колхозе, увозилось на железнодорожную станцию, а потом - в Германию. Вскоре в «нимэтчину» стали угонять молодых и здоровых ребят и девчат. Чтобы не увезли в неволю, все прятались, кто где мог. Мой дядя свою дочь замуровал в дымоходе. С того трагического времени мне запомнилась песня со словами:


                            Поскыдайтэ, дивчата, хустынкы,
                            Бо подружки живой нэма,
                            Вона вмэрла в нимэцькому краю,
                            Тильки в поли могыла одна.
                            Тилькы в поли могыла чорная,
                            А над нэю шовкова трава.
                            В тий могыли зарыта зэмлэю
                            3 Украины дивчына млода...


После окончания войны домой «с нимэтчины» возвратились не все. А те, которые вернулись, были больны туберкулезом, как тогда говорили - чахоткой. Молодой парень, живший неподалеку от нас, вскоре повесился, девушка кинулась под поезд, ещё одна - родила безнадёжно больного ребёнка. Две сестры из Германии приехали с чемоданами. Им повезло: они работали у фермера. Видно, хозяева были добрыми людьми.

...Как-то в конце лета мама солила огурцы. Она была в погребе, в сенцах, а я подавала ей укроп, приправы. Одним словом, помогала. Вдруг раздался страшный гул. Я выскочила во двор и увидела два самолета. Они летели очень низко. Один - с крестами впереди, а за ним второй - со звёздами. Упали они оба за селом на поле. Советский летчик таранил врага. Сам погиб, но не дал фашисту уйти. Ещё долго останки этих самолетов лежали на том поле...

Фронт откатил далеко на восток. Письма от родных не приходили, и мама из-за этого часто плакала. Кроме отца, на фронте воевали её два брата, дядя и мужья маминой и папиной сестры, а еще папин брат: всего семь человек близких родственников. Тихо по селу прошёл слух, что немцев остановили и что их гонят с нашей земли. Отступая, враг забирал всё, что могло пойти в пищу. Угоняли скот, выгребали зерно и даже горох, фасоль, подсолнухи. В один из дней немцы пришли и к нам. Мама сильно болела. Вышла во двор на рогачах (при помощи двух палок).

Два полицая полезли на чердак, а немец остался стоять возле лестницы. Мы, четверо маминых детей и двое племянников (тётя пряталась в чужом селе у родственников), испуганно прижимались к маме. Полицаи с чердака всё выгребли и слезли обратно. Немец что-то набрал в ведро и поставил его перед мамой со словами: «Киндэр, киндэр». Корову угнали, собаку застрелили, кур собрали в мешок. Переправу через Буг при отступлении фашисты разбомбили. Коров успели перегнать не всех, а те, что остались живыми, разбежались. Нашу корову ходили искать мои братья, но так и не нашли. Пригнали чужую: обнаружили на берегу, где она пряталась в кустах. Удивительно то, что некоторые животные позже сами находили дорогу к своему дому. Одна корова пришла в село, но по другую сторону нашей речки. Стала против своей хаты и мычит. Ох, и радости было у хозяйки!

...Помню, что была или ранняя весна, или, может, поздняя осень. Дождь, грязь, холод. В село вошли советские войска. Мама, глядя на грязных, замёрзших солдат, плакала. Ведь где-то и наши родные также страдали. И мы ещё не знали о том, кто из них живой, а кого уже нет.
Бойцы прокладывали связь. Разноцветные провода тянулись по траве через речку и дальше. После ухода войск девчата из изоляции этих проводов делали себе бусы, кольца и браслеты. Наконец-то в село стали приходить солдатские письма-треугольники. Я выучила молитву «Отче наш» и на коленках молилась перед образом Николая Чудотворца. Отец нам писал уже из-за границы.


Появилась надежда, что скоро кончится война и тато вернётся домой. Письмо он писал на миллиметровой бумаге карандашом. Текст письма мы стирали, и на этой  же бумаге   потом писали в школе.

Но опять настало время, когда письма от отца перестали приходить. Была ранняя весна 1945 года. Мы с братом у речки пасли корову. День был очень пасмурный, моросил, не переставая, мелкий дождь. Черные, свинцовые тучи закрыли всё небо и, казалось, с силой давили на нас. Было холодно, сыро, тревожно. И вдруг мы услышали мамин голос. Она шла по улице села и в голос плакала. Поравнявшись с нами, позвала домой.

В нашей хате к этому времени уже собрались соседи. Мама билась вся в слезах, а нам прочитали следующее: «Ваш муж, красноармеец Вусатый Никита Ипполитович, в бою за социалистическую Родину, верный воинской присяге, проявив геройство и мужество, погиб 18 февраля 1945 года. Похоронен с отданием воинских почестей...» Копия этого извещения хранится у меня и сейчас. Но на нем не указано ни фамилий командиров, ни армии. «Похоронка» лишь заверена печатью нотариуса. Видимо, мама послала оригинал, когда оформляла пособие на детей.

Мы всё надеялись, что это ошибка. Мама даже ходила к ворожеям. А вдруг отец живой, может, раненый, или в плену? Но вот уже после войны нам принесли записку от человека, живущего от нас в восьми километрах. Мама туда пошла, и он рассказал, как погиб наш тато. Снаряд попал в повозку, на которой он подвозил на передовую снаряды. Позже подобрали где-то его сапог, где-то  - кусок одежды, где-то  - окровавленный фрагмент тела... Всё это и похоронили в братской могиле. А отца моей подружки привезла медсестра: слепого и без правой руки. Как же я плакала! Хоть бы таким вернулся мой тато! Только бы живой!

Всё в нашей усадьбе, в хате всегда напоминало об отце. И эти деревья, что он посадил прямо у речки и с которыми прощался, как с живыми, обнимая и целуя их. А сколько всего он смастерил своими руками! Столики и стульчики, на которых мы обедали. И еще много хозяйственной утвари: корыто, формы для выпечки хлеба, вёдра. Был наш отец мастер на все руки: кузнец, плотник, столяр, жестянщик. Умел и кожу сам выделывать, и обувь шить. Был хорошим охотником. Старшие сёстры и братья рассказывали, как он приносил с охоты зайцев, дроф, лис. А ещё мёрзлый хлеб детям «от зайца», и даже будто видел, как заяц… печёт этот хлеб.

Наш отец очень любил голубей. У него на голубятне их было несколько пород. Но больше всего он любил нас, своих детей. Мечтал всех выучить, «вывести в люди». Строго следил за учёбой старших. Война нарушила все его планы. Старшие из детей окончили по четыре класса, а мне посчастливилось больше. В школу я пошла в 1944 году, окончила 10 классов, а потом и техникум. Весной 1945 года война закончилась, но не кончались людские беды.
Страшная послевоенная засуха  выжгла всё, что люди посеяли, посадили. Суховеи из-за Буга несли пыль и песок. Солнце медным пятаком виднелось за пыльными бурями. Смерч срывал крыши с хат, вырывал с корнями деревья, поднимал ввысь и бросал их за несколько километров от дома. Пролетел он и мимо нашей хаты, но пострадали только два тополя у речки.

В пищу шло всё, что ещё росло на сухой земле: щирица, лебеда, конский щавель. В школе нас подкармливали баландой из гороховой или соевой муки. Давали нам и по кусочку хлеба. Его привозили из районного центра. Одно время хлеба долго не было. А потом его, наконец, привезли, и отдали за все дни. Мы с братом получили сразу две булки и кусок в придачу. По дороге домой кусок этот съели, а буханки донесли. В этот же день другой брат подобрал какую-то большую птицу. Ее убило ветром об угол хаты. Птица эта питалась рыбой и была на удивление жирной. Брат сварил суп с мясом, а мы принесли хлеб. Сели обедать и съели всего одну миску. Решили, что мы умираем, раз еда нам не идёт впрок. Пришла мама, поела суп с хлебом и посмеялась над нами: «Так можно умирать...».
 
Мама ездила в Херсонскую, Николаевскую области и меняла оставшиеся довоенные вещи на кружку какой-нибудь крупы. Корову кормили всей семьёй. Тщательно выщипывали худосочную травку, рвали бурьян, ломали ветки вербы. Так и спасли свою кормилицу, а она - нас. Осенью, 14 октября 1944 года, в День Покрова Пресвятой Богородицы, я пришла откуда-то домой и напилась во дворе воды из ведра, стоявшего на лавочке. Был очень теплый, солнечный день. Меня вдруг сразу стошнило, резко закружилась голова, и я упала без сознания. Тиф уложил меня в постель на всю зиму. Я то приходила в себя, то опять забывалась в горячке. Становилось всё хуже. Дома стали готовиться к моим похоронам. Пришёл фельдшер и сказал, что в эту ночь решится моя судьба: в болезни наступил переломный момент. Этой же ночью мне приснился странный сон. Что-то круглое и чёрное, как мяч, предлагает мне бегать с ним наперегонки. Кто кого опередит, тот и победит. «Оно» побежало впереди, а меня ноги не слушаются. И вдруг я вспомнила, что умею... летать. Я сильно напряглась, замахала руками, как крыльями, и перелетела какую-то чёрную, бездонную пропасть, и оказалась впереди. А это чёрное «нечто», запыхавшись, прохрипело мне: «У-у-у, обманула...»

Утром я проснулась. Двери в хату были открыты. Свежий воздух и щебет птиц заполнили все пространство. Была уже новая весна...

Мне пришлось заново учиться ходить. А на стриженой голове неожиданно выросли кудрявые волосы: просто кудряшка к кудряшке!

...Только в 1948-м году вырос хороший урожай. На трудодни колхозникам выдали пшеницу, рожь, кукурузу, растительное масло. Даже арбузы и дыни мы накатали под стол, под кровати: куда только было можно! Мама опять стала печь хлеб. Румяные, свежие буханки мы носили в местечко на базар. Стали потихоньку одеваться. Было по-прежнему нелегко, но всё же постепенно залечивались раны искалеченной земли. Восстанавливали хозяйство, заново строили города и сёла. Матери опять рожали, растили детей и верили в их светлое будущее.

Уже после войны учеников водили в «походы по родному краю». Бывали и мы в лесах, на местах партизанских отрядов. Видели их землянки, окопы, раненные войной вековые дубы...

Слава погибшим, но не покорённым! Доброго здоровья всем, кто дожил до славной даты - 70-летия Великой Победы. Счастья вам, добра и мира, земляки–россияне!
 
 
Л. Косицина
с. Желанное
 
 

Комментарии (0)

Чтобы оставить комментарий, вам необходимо зарегистрироваться, или войти в систему: