+7 (913) 613 59 62

Войти
Регистрация

Концепция музея разработана Центром социального развития "Благолетие"
Сайт музея создан благодаря финансированию Омского областного общественного фонда поддержки работников правоохранительных органов "ЩИТ", на средства победителя городского конкурса социальных проектов 2012 г.
На стендах музея «Книга жизни» Вы имеете уникальную возможность  поведать потомкам о своей жизни, о родных и близких людях, друзьях, коллективах и организациях. Сделать это несложно. Было бы желание, мы вам поможем.

Подробнее о музее

Евстигнеева Людмила Сергеевна

533 0

Евстигнеева Людмила Сергеевна

ЗАСЛУЖЕННЫЙ ПЕДАГОГ 

06.03.2013

 

             

О Порт-Артуре.

 
    Странное название окраины южной стороны Омска. Откуда оно, не знаю. Кто придумывает эти названия, которые становятся историей: Сахалин, Семипалатинск, Амур. Порт-Артур (именно так его теперь пишут) оставил много приятных воспоминаний, с ним связано многое в детстве, юности, зрелости. Забыть невозможно. Из архива узнала:
    За железнодорожным мостом была скотобойня, дальше к югу скотомогильник, восточнее пустырь, потом земли женского монастыря. Так было много-много лет назад. Потом из деревень Зауралья, Украины от нужды, безземелья потянулся народ в Сибирь, богатую землями, не знавшую крепостного права, голода 21-го года. Стала заселяться запоздалая сторона, т.е. сразу за мостом, теперь улица Кутузова (Катаева), Красноармейские, Половцева и другие. 
    В двадцатые годы он был невелик, сейчас это место называют старый Порт-Артур. Он очень уютный, улочки маленькие, зелёные, чистенькие (место высокое), дома привлекательные, добротные, сады, огороды.
    Постепенно население увеличивалось, в основном бежавшими из колхозов Омской области. Улицы назывались: Коллонтай (наша посол в Швеции), Бухарина (главный редактор газеты «Правда»), Свердлова (убийца царской семьи и вор), Половцева (до сих пор сохранилась), Катаева (то же самое), Красная (бывшая Монастырская). Уже к сороковым годам посёлок разросся, появились улицы Новая (несколько улиц), позже Марьяновские (22) в память о боях под Марьяновкой в гражданскую войну. После 5 Марьяновской шло подсобное хозяйство совхоза №5 (а меня-то всегда удивляло, почему автобусная остановка на Тепловозных улицах называлась «Совхоз» Б.Б.), мы в войну, учась в школе №4 (теперь №68) ходили на «картошку», т.е. помогали фронту, пололи, собирали, ходили пешком по 8 километров в день туда и обратно. Зимой ходили на лыжах (уроки физкультуры). Появился магазин, школа одна, другая. Так как посёлок с южной стороны Омска, нет такой слякоти, как в Сахалине. Улицы широкие, но не благоустроенные. Дома тоже всякие: беднее, богаче. Река и воздух чище, так как нет промышленных предприятий, роза ветров преобладает южная, из Нефтяников и других заводских районов ничего не тянет. Много зелени.
    Слава об этом южном посёлке была нехорошая, не знаю, почему. Впервые мы с Томой попали в посёлок на ул. 3 Новую. В детстве с мамой ходили в гости к её друзьям Зеленовым. Даже придумали побасёнку: третья нова, Зеленова, номер дома 26. Это была сказка, мы жили в коммуналке на пыльной грязной улице и вдруг попадаем в оазис: огород, собаки, кошки во дворе свои, не бесхозные, в доме несколько комнат, сама улица широкая, зелёная, все друг друга знают, перекликаются через забор, нам всё интересно, необычно. У Зеленовых две дочери, старше нас. С тётей Женей мама дружила ещё в девичестве. И потом, в войну, когда мы оказались на ул. 4 Новой на квартире, часто бывали у Зеленовых. Четвертая Новая запомнилась тем, что мимо по улице Красной Звезды шли наши солдатики в Черёмушки, в Карьер, там формировалась Гуртьевская дивизия. Солдаты шли в обмотках (такая обувь, сапог не было) за спиной скатки (шинели), шли молча, угрюмо, их топот далеко был слышен, было жутко, страшно, жалко этих мальчишек, чуть старше нас, вели на смерть, и они и мы знали это. По обочинам дороги стояли женщины, плакали, некоторые совали в руки солдатикам хлеб, сахарок, хотя сами были голодные.
    Мы жили на квартире, занимали спальню хозяев 6 квадратных метров, учились в седьмом классе, было много подруг. На улице Тельмана жила девочка, немка, семью эту скоро выслали в деревню, немцам местная власть не доверяла. В их доме заселили семью, эвакуированную из Запорожья. Рачинских Лариса училась с нами, Олег на год младше. Они не бедствовали, их отец был каким-то начальником на заводе Баранова. Лора, на зависть всем, хорошо одевалась, хотя, честно сказать, зависти не было, во-первых, все были бедны, привыкли, во-вторых, Лора не кичилась, была доброжелательна, мы её любили. Даже окончив школу, мы ещё общались, она тоже стала работать на заводе.
    В войну к омичам подселяли эвакуированных, бежавших от оккупации. Жили тесно. Вторую спальню занимала семья евреев из Харькова, потом к ним добавилась дочь, артистка театра «Вахтангова» с мужем, их стало пять человек. Они заняли комнату хозяев. Теснота, голод, удобства во дворе, даже не помню, где мы умывались. Но ругани не было, просто удивительно. С утра все разбегались на учёбу, на работу, а вечером, как муравейник. Хозяйки (тёти Оля и Шура, пожилые  жёны фронтовиков) натопят печку, вскипятят чайку, принесём пайки хлеба (Тома 500 гр., я – 800 гр.), мама в командировке, наварим картошки, которую собирали на полях после уборки, мелкую позеленевшую – это ужин. У хозяек был огородик, но мы не знали, что там росло. Жили весело, у нас был патефон (богатство тогда), пластинки Шульженко, Козина, Утёсова, Юрьевой.
    Ещё один эпизод связан с этим посёлком. До войны мама со своими друзьями Ковальскими задумали строить дом. Надоела коммуналка. Мы всегда любили бывать в гостях у знакомых в частных домах. Дворик маленький, но твой, нет мальчишек хулиганов (моё детство запомнилось именно хулиганами, которые били девочек, матерились, как мужики), игрушки, куколки никому не мешают во дворе, в огородах соблазнов много, и комнат не одна, не то, что на 15 квадратных метров трое, да ещё и печка тут же. Началось строительство на 1-ой Новой, от тоннеля налево, напротив железно дорожной насыпи. Строили летом, мы любили бывать на стройке, уже прилично было построено, и вдруг всё остановилось. Не знаю, почему, вскоре началась война, стало не до этого, но скорее причина в том, что мама вышла замуж, а у этого хохла был авантюрный характер, у него был зуд к переменам мест, потеряли даже коммуналку. 
До сих пор люблю частные дома. Нас советская власть приучила к коллективизму, все вместе, кучно, как муравьи: за стеной пение, за другой драка, внизу бьют, колотят, благоустраиваются, наверху пляшут, люстра качается, на балкон окурки сверху летят. Сейчас наше «благоустройство»: лифт всю ночь тарахтит, в коридоре наркоманы кайф ловят… А уж до войны: на кухне 2 – 3 стола. Столько же электрических розеток, туалет во дворе, помои туда же утром с ведром. Одно было благо: холодная вода из крана. Не удалось пожить иначе. 
    Посмотрела фильм В.Тодоровского «Курсанты» и до сих пор хожу под впечатлением. Сорок третий год. Мы с Томой учимся в строительном техникуме. Голодно, холодно. Но мы молодые, трагедию остро не воспринимаем. Живём весело, по-детски, надеемся на светлое будущее. Всё это есть в фильме. Пётр Тодоровский, отец создателя фильма Валерия Тодоровского, вспоминает свою военную юность, фильм почти документальный, прототипы под вымышленными именами. О дедовщине в армии нет даже понятия. Но сержант поддавал курсантикам, был порой даже жесток, но это результат его фронтовой жизни. Прошлый выпуск курсантов Саратовского училища весь погиб в первом же бою. У сержанта (контуженного) появился комплекс вины за гибель восемнадцатилетних мальчишек. Он понял по-суворовски: «Тяжело в ученье, легко в бою». Он любил своих курсантов, и они об этом узнали только перед выпуском. Прямо, как в школе, когда ученики обижаются на учителя, а повзрослев, начинают уважать.
    Смотрела фильм со слезами на глазах. Этот наша юность. Так же наши курсантики бегали в самоволку, и они, и мы были наивными, чистыми детьми. Начальник училища (в фильме) сказал: «Эти мальчишки только здесь впервые стали бриться, они до сих пор не знали женщины» Это так и было: целоваться стеснялись даже наедине, о вольностях и не помышляли. В квартирах та же нищета. Одеты, кто во что. Дрались из-за девчонок, но без поножовщины, мата. У курсантов была развита взаимовыручка, чувство локтя, единой семьи. Когда Рэм понял, что Яна полюбила Петю, молча страдал, но в трудную минуту выручил соперника. Тома дружила с Аркадием, но любовь была к Николаю Куликову, Аркадий не затаил злобу, не мстил.
    Были и вдовы, не старые ещё женщины в 30 – 35 лет, мужчин не было, кроме курсантов, солдат. И завязывались у этих одиноких женщин отношения с молодыми ребятами. Яна осуждала свою мать, ей было не понять, что та ещё молодая женщина, а лейтенантик ради неё пошёл на преступление (кражу овса). Он видел, как голодает его любимая с дочерью. А он, сын генерала, понес наказание, как простой солдат, папа-генерал даже не вступился. Закон чести тогда у военных был незыблем. Вспомним Сталина и его сына Якова.
    А выпуск курсантов, присяга, проводы на сталинградский фронт! И опять марш «Прощанье славянки»! Он постоянно звучал в войну и после. А как курсантики девушкам несли гостинцы: сухарик, кусочек сахара… Наши ребята начали учиться в конце войны, закончили в 1948 году, уже были отменены карточки, но голодно ещё было. Когда они приходили в увольнение, у нас не было даже сахара к чаю. Но их тянуло к нам из казармы, им хотелось домашней обстановки, мира, теплоты, женской ласки. Спасибо нашей маме, она их любила, как сыновей, если ссорились, принимала их сторону. Анатолий уже их Москвы писал её письма, а когда уже офицерами приезжали Саша Упоров или Гена Ковалёв мама стелила им на полу (жили-то все в одной комнате) ночевали у нас (гостиниц не было), а не на вокзале.
    В конце фильма Пётр Тодаровский рассказывает о судьбе главных героев. Все погибли: кто в эшелоне под бомбёжкой, кто в бою, кто в плену. Через много лет он встретил старого человека с пустым рукавом – это был, по-моему Рэм или тот сержант, не помню. Будет повтор, буду снова и снова смотреть и переживать.
    Ещё вспомнила «хитрый рынок». Мать Яны продаёт старую Шубку кроличью, а её никто не покупает: голод всюду – не до шубы. Такое унижение. Все торгуют довоенными шмотками, всем нужен хлеб. А мы уже, когда  отменили карточки, но голод ещё нас не оставил, а может, и паёк свой 300-х граммовый до 48 года с Томой продавали, чтоб сделать маникюр. Если б мама узнала, она бы нам показала «кузькину мать». Но она никогда об этом так и не узнала.
    А танцы! Вальс танцуют мальчики друг с другом, в училище нет женщин, а в садах и клубах девочки танцуют друг с другом – нет ребят. В сад Лобкова приходили раненые из соседнего госпиталя прямо в пижамах, мы стеснялись с ними танцевать: их колотила дрожь, а нам было жутко и неприятно, поэтому торопились друг с другом на площадку, только чтоб кто-нибудь не пригласил. Всё это я видела в фильме «Курсанты». Кстати, у Тодоровских Петра и Валерия (они оба режиссёры) нет плохих фильмов и почти все о военном времени, ведь Пётр всю войну на фронте. Такое не забывается до смерти. Теперь те мальчишки уже старики (кто ещё жив) боятся носить награды, боятся услышать насмешки, ухмылки: «Сними, дед, свои цацки», или: «Завевали победу, лучше бы немцы нас завоевали», и такое теперь говорит нынешняя «золотая» молодёжь. А эти старики, победившие фашизм, освободившие Европу, живут теперь в нищете, в забытье, вспоминают их раз в год, а они, как дети и этому рады.
    На братских могилах этих солдат плачу, не могу спокойно слушать ни стихов, ни речей. За что они, юные и старые, сложили свои головушки? Они-то ведь не о такой жизни мечтали, не за это сражались. Обидно, что примером патриотизма они не стали для своих потомков. Саратов в 1943 году часто бомбили, ведь уже Поволжье занимали немцы, и где-то через год это миномётно-артиллерийское училище эвакуировали к нам в Омск. Между их курсантами и нашими (наших обзывали: эй, пехота, сто прошла, ещё охота?) были серьёзные мужские разборки, мы сердились, и когда те появлялись на танцах в Доме офицеров, мы с ними отказывались танцевать. А летом в «Карьере» собирались курсанты трёх училищ – наше пехотное, танковое и саратовское миномётно-артиллерийское. Наше родное пехотное считалось нам ближе, с ними дружили не один год, а элита саратовская была оскорблена дискредитацией, и иногда в лесу раздавался шум сражений «стенка на стенку», говорят ребята снимали ремни и полосовали друг друга, мы не вмешивались, следов побоищ никогда не видели, видимо, раны зализывались у себя в училищах. Это тоже показывал Тодоровский. Сержант кричал: «Отставить», все соскакивали, «Встать в строй» и «петухи» только что полосовавшие друг друга, как ни в чём не бывало, продолжали нести службу. А уж какова она была, мы и не знали, а тут увидела, что значит «тянуть солдатскую лямку», понимала только теперь, как тяжко им было и какой праздник для них был увольнение в субботу, как любили они нас, девчонок, берегли.
      В тексте перемешаны сюжеты фильма и воспоминания Людмилы Сергеевны, подмывало подредактировать текст, развести события, но понял, что в этом переплетении чувств и есть соль воспоминаний, они не разрывны.  Б.Б.

Комментарии (0)

Чтобы оставить комментарий, вам необходимо зарегистрироваться, или войти в систему: