+7 (913) 613 59 62

Войти
Регистрация

Концепция музея разработана Центром социального развития "Благолетие"
Сайт музея создан благодаря финансированию Омского областного общественного фонда поддержки работников правоохранительных органов "ЩИТ", на средства победителя городского конкурса социальных проектов 2012 г.
На стендах музея «Книга жизни» Вы имеете уникальную возможность  поведать потомкам о своей жизни, о родных и близких людях, друзьях, коллективах и организациях. Сделать это несложно. Было бы желание, мы вам поможем.

Подробнее о музее

Вергунов Николай Данилович

08.09.2015








Многие помнят себя с очень раннего возраста. Моя знакомая помнит все события в её жизни с трёх лет. Она рассказывала, как в деревне, где её мама работала учительницей, встретили День Победы. Мама достала банку с мёдом, которую она хранила как лекарство, и отдала детям, чтобы они запомнили этот день на всю жизнь. Мои родители как-то не подумали о нас, но я тоже помню то время.

 

Отвяжись плохая жизнь,
привяжись хорошая

Жили мы в городе, но всю войну держали корову. Она была нашей кормилицей. Отец сам косил ей сено по канавам, на берегу Иртыша, вдоль железнодорожной насыпи. Молоко было, огород был. Ещё были куры. К нам иногда по вечерам заходил знакомый грузчик - рядом с нами стояла мельница. Грузчики носили широкие шаровары с резинками внизу. Так вот, вставал этот грузчик посреди двора и растягивал резинки. А из широких штанин сыпалось зерно. Куры обступали его кругом. У него что-то нехорошо было с лёгкими, и ему надо было пить парное молоко. Мама, Елизавета Степановна, так его лечила. Она - фельдшер-акушерка - работала в роддоме на нашей улице, а во время войны ещё дежурила в госпитале. Все соседи только к ней приходили ставить уколы. Я не видела в доме лекарств и таблеток. Она ставила соседям банки, делала сок из алоэ, прикладывала капустный лист к голове, лопух к суставам. Нас лечила так же: мы пили мёд, настоянный на редьке, дышали над горячей картошкой, парили ноги в горчице. А когда жаловались на голову или живот, диагноз и лечение были скорые: «Полежи, это скоро пройдёт».

Большая помощь была нам от колхозников. Базар находился в трёх кварталах от нашего дома, вот и просились колхозники к нам на постой. В наш двор заезжали подводы, запряжённые лошадьми. Зимой от них шёл пар, они фыркали и всю ночь жевали сено. Колхозники торговали мороженым молоком, салом, мясом. С нами рассчитывались тем же. Целый день они стояли на базаре, вечером мама жарила им картошку с мясом. От них пахло морозом, лошадьми, навозом. Всю печку постояльцы обкладывали огромными валенками, рукавицами. Допоздна сидели у печи, по очереди курили в топку и говорили про жизнь. Хорошо помню одного старика. Звали его дед Бахлык. У него были густая белая борода и глаза с хитрым прищуром. С базара он всегда приносил нам леденцы. Если торговля шла хорошо и он продавал за день всё, то утром оставлял нам сено и уезжал в свою деревню. Его лошадей отец распрягал, кормил, поил. Дед Бахлык был за них спокоен.

И вот наступил долгожданный День Победы. Ничего особенно не изменилось. Так же приходил знакомый грузчик, так же приезжали колхозники. Но спало напряжение. Хотя на базаре стало больше безногих калек, а у церкви - ещё больше нищих. И всё- таки взрослые повеселели. Всю родню удивил наш отец. От радости он продал… нашу корову. Вернее, обменял её на баян, осуществив свою мечту. Он любил музыку и решил, что настало время заняться любимым делом. 

Кстати, о музыке. Отцу очень нравился ансамбль «Орэро», особенно песня «Тбилисо». Он захотел побывать в Грузии. И поехал на курорт. Его в Тбилиси обокрали, правда, билет и паспорт подкинули.  А деньги, извините, кто же отдаст? В пункт милиции он всё-таки зашел и сказал:
- Друзья, за что же вы так с рабочим человеком, сибиряком обошлись? Да у вас в Грузии ничего хорошего, кроме песни, и нет. Да и та мне уже не нравится.
Задетые за живое грузины предложили ему деньги на дорогу, но отец отказался:
- Вы у меня не деньги, вы у меня мечту украли.
Итак, балалайка у отца была, гитара была. Теперь вот вместо коровы баян появился. Мама не простила ему этого обмена. Мыслимое ли дело, корову на баян!  Но какой это был баян! Его надо было видеть! Трофейный, фирмы «Ханза», аккордионированный, белого цвета, с чёрно-белыми клавишами, в чехле из красного бархата. Но красота эта не могла смягчить гнев мамы. Впрочем, она ещё не знала, какое испытание ждёт её впереди. Отец купил самоучитель и стал постигать новый   музыкальный инструмент. Усердию его можно было только позавидовать: в течение двух-трёх часов одно и тоже. А отец всё жал не на ту кнопку. И каждый звук, извлекаемый из баяна, напоминал маме о корове. А тут ещё мы с братом Володей к баяну потянулись. Брат стал учиться играть на нём у отца, а я походила к преподавателю музыки, баянисту, который в коммуналке был соседом моей одноклассницы.

И однажды мы устроили домашний концерт. Отец играл на гитаре, я - на балалайке, а Володя - на баяне. Отец знал много частушек:
Отвяжись плохая жизнь,
Привяжись хорошая…

Отец убыстрял темп, мы сбивались и начинали вновь. Мама пританцовывала между столом и печкой, готовя ужин. У неё музыкальных талантов не было, и она ни на чём не играла. Отец озорно пел:
Пошла курочка в аптеку,
Закричала: «Кукареку!!
Дайте пудры мне, духов
Для приманки петухов.
Мы от смеха опять сбивались, и наш концерт возвращался на исходную позицию.

В такие моменты мать прощала отцу корову.  Особенно, когда брат под аккомпанемент отца отплясывал «цыганочку». Он записался в танцевальный кружок и так преуспел в танцах, что его даже брали в ансамбль. Я видела Володину пляску на концерте в клубе имени Лобкова.  Его вызывали на «бис» до тех пор, пока руководитель кружка не уволок брата со сцены.

Вот и на наших семейных концертах гвоздём программы всегда была «цыганочка» с выходом из-за… печки. Он действительно прятался за печку и после баянного проигрыша выходил медленно, обходил круг, останавливался в центре. Руки за голову. Темп наращивался, и ноги лихо отбивали чечётку, потом брат хлопал себя ладошками, шёл по кругу в присядку, выкидывая поочередно ноги вперёд, и в бок. Позже играла на баяне я. Отца захватывала гордость.

Репертуар отца я помню до сих пор. Это были песни военных лет, старинные вальсы, танго. Но душевнее всего он играл на балалайке. Когда отец вышел на пенсию, то жил летом на даче. По вечерам соседям играл на балалайке. Наверное, этот нехитрый инструмент напоминал ему родную деревню, деда, бабок, покосы и его, босого, на лошади в ночном или на водопое. Строй балалайки грустный, тихий, задушевный, русский.

Володя не стал музыкантом. У него появилось новое увлечение - парашют. А небо берёт человека всего, без остатка. Моя жизнь тоже пошла по другим нотам - техническим. Но отцовский баян хранится у меня. Забыты ноты, забылось, казалось, всё, что играла. Я думала, что уже ничего никогда не вспомню. Но как-то раз, когда не было никого дома, я достала баян, стёрла с него пыль и … Не я - руки сами вспомнили песню военных лет, потом - «цыганочку», потом - старое танго. Выходит, отец побеспокоился, чтобы мы с братом на всю жизнь запомнили, какая это радость - жить без войны.
 

За тридевять земель,
в урманное царство

Я никогда не встречала однофамильцев (хотя, наверное, они есть). И долго не знала, что по-украински «вергуны» - это «хлебные изделия, хворост». Мои предки в 1986 году перекочевали из-под Чернигова на новые, свободные земли Сибири. Оказавшись среди тех крестьян из центральных и западных губерний России, кто в поисках лучшей жизни в конце XIX - начале XX веков своим массовым переселением в Зауралье стали быстро увеличивать население севера Омского Прииртышья.
 
В 1895 году были открыты для заселения Тарские урманы. Здешняя местность привлекала своими лесами и их богатствами особенно крестьян юга. Уже в 1912 году Пётр Столыпин писал, что Сибирь богата всем, кроме людей. Но места здесь были трудными для освоения. Отсутствовали дороги, лошади, орудия для раскорчёвки леса. Недостаточны были ссуды переселенцам: 150 рублей на семью. А по подсчетам Тарского съезда крестьянских начальников, необходимо было иметь: в урманах - 512, а в лесостепях - 447 рублей. Переселенческое управление министерства внутренних дел предупреждало: «Кто хочет устроиться в Сибири как следует, должен привезти своих денег рублей 400-500. У кого таких денег нет, тому лучше не ийти в Сибирь». Видимо, у моего прапрадеда Семёна Вергунова такие деньги были.

Из-под Чернигова мои предки и другие смельчаки ехали до Омска на поезде, затем на пароходе доплыли до села Евгащино, которое расположилось на левом берегу Иртыша, углубились на 12 км западнее, нашли длинное и чистое озеро. В озере была рыба. Здесь и обосновались, назвав своё поселение, как и малую родину, Черниговкой.

Впрочем, поселению ещё надо было стать. В дороге скептики обещали теплолюбивым малороссам гибель от морозов и голода. Семей было несколько. Разгар лета. Времени до морозов оставалось немного. Переселенцы закупили в Евгащино коров, лошадей, инвентарь, семена. Стали корчевать лес под посевы, валить деревья для строительства изб, косили сено. Эти хохлы с лесом были знакомы, мужики – работящие, крепкие. Так что на зиму все семьи ушли в собственные пятистенки.

А весной взялись за пашни. Сеяли ячмень, пшеницу, гречиху, лён, горох, сажали картофель. Коровы в Сибири молока давали немного, но оно было высокой жирности. Сибирское масло славилось по всей России. А пшеница была урожайна и вынослива. В лесу полно дичи, ягод, грибов, в Иртыше и озере - рыбы.

Но Сибирь есть Сибирь. В 1908 году в уезде было сильное наводнение, а следующие три года выдались сухими и неурожайными. И всё же Черниговка жила, и жила неплохо. Дома раскрашивали на украинский манер, в палисадниках полыхали цветы. На лето переселенцы нанимали сезонных работников из Евгащино. Говорили на смеси русского и украинского языков.

В общем, став сибиряками, мои предки на судьбу не жаловались. Перед Октябрьской революцией они и ещё несколько работящих семей других черниговцев с минимальной помощью государства (150 рублей и земля) сумели не просто выжить, но построить добротное поселение и стали снабжать край маслом, мясом, салом. Молоко от пяти-шести коров обе бабки Вергуновы три раза в день по два ведра носили на молоканку. Масло было нужно для продажи. На него же обменивались пенька, свечи, соль, сахар, одежда. С овец получали шерсть, полушубки, мясо. К 1917 году в хозяйстве прапрадеда было до 25 лошадей и жеребят, 10 и более коров и столько же телят, 5-6 свиноматок, 30 с лишним овец. Домашнюю птицу никто никогда не считал.

Глава моего рода Семён Вергунов (к сожалению, его отчество даже мой дед не знал) отличался хорошим здоровьем, крутым нравом, не пил, курил только свой самосад, в Бога не то, чтобы не верил, но религию в семье не насаждал. Детей у него и жены Анны было много, и все они родились ещё в Малороссии, но в Сибирь приехали только четверо: Анна, Степанида, Пётр и Роман. Остальные, как и во многих тогдашних крестьянских семьях, умерли ещё в младенчестве.

Моим родным корнем стал Пётр, который, кстати, родился в один год с Володей Ульяновым, то есть в 1970-м. Он был высокого роста, сильный, красивый. Как все крестьяне, носил бороду. Моя мать рассказывала, что борода у прадеда была густая, красивая, всегда ухоженная даже в старости. Как и отец, Пётр Семёнович поначалу не очень был верующим. Но после того, как тиф унёс из жизни чуть не половину всей деревни, а семья Вергуновых переболела благополучно, прадед решил, что именно Всевышний спас его и всех домашних от тифа, потому что он попросил Бога об этом и дал клятву не брать в рот спиртного и бывать в церкви каждое воскресенье. Свою клятву прадед не нарушил ни разу. Каждое воскресенье он рано утром запрягал лучшего выездного жеребца и уезжал в церковь в Евгащино. Семья без него не садилась завтракать, ждала его возвращения из храма.  Иногда он брал с собой бабок, иногда – внука Николу, моего будущего отца.

А ещё Пётр Семёнович был в молодости главным помощником и опорой своего отца в хозяйственных делах. Он много взял от него: был таким же неутомимым трудягой, смекалистым, рачительным и чаще всего удачливым.

А вот о своей бабке отец мало что мог нам рассказать. Знал только, что   Агафья Максимовна вышла замуж за Петра Семёновича ещё на Украине и поехала за ним в Сибирь. О том же, откуда она родом, какой была её фамилия в девичестве, он не знал. Отец помнил её как добрую ласковую бабушку, которая тайком подсовывала внуку вкусные кусочки, но никогда не встревала, если с ним разговаривал дед. Она была работящей, кроткой, никогда не перечила ни деду, ни бабе Анне. Прожила Агафья до 82 лет, похоронив трёх сыновей и дочь. Наверное, запас прочности этих сильных людей был гораздо больший, но изнуряющий крестьянский труд, а также революция и гражданская война внесли свои коррективы, намного укоротив жизни моих предков.
 

Пришла беда –
открывай ворота

Через сто лет я побывала на том месте, которое облюбовали под Тарой черниговские переселенцы. Их деревни уже давно нет, остались только большая поляна, озерко, земляные холмы вместо домов да заросшее кладбище. Дорога сюда идёт лесом, заросла, местами пересекается болотистой зыбью. Глухомань. Тайга. В стороне от трассы и Иртыша. Даже сто лет спустя кругом - заросли дикой малины, много других ягодников, грибов. Наверное, в озере есть рыба, а в лесу - какое-то зверьё.

Я стояла посреди тихой поляны и ощущала себя хозяйкой этих заброшенных мест, некогда застроенных домами, лабазами, завознями, конюшнями, огородами с колодцами. Я слышала скрип телег, храп лошадей, мычание коровьего стада. Я почувствовала плотный повисший зной, запах скошенной травы и вкус колодезной воды.

Всё это когда-то бросил мой прадед – Пётр Вергунов.  Бросил, но спас двух внуков от Кулая - северо-восточной окраины Омской области с непроходимыми болотами. Вот куда семьями ссылали кулаков и всех неугодных советской власти. Им ничего не разрешалось брать с собой. Тысячами гибли здесь люди. Проклятое место. В настоящее время - Крапивинское месторождение нефти Кто говорит, что нефти там немерено, другие утверждают, что её здесь - кот наплакал. Время покажет.

Через 70 лет люди вновь пришли в эти места, чтобы попросить у природы часть её недр как бы для блага народа. Тогда для каких же благ они оставили умирать в этих местах более 20 тысяч крестьян? Нет на бывших поселениях мест массового захоронения, нет и обычных погостов. Не хоронили там. Людей засасывали болота и припорашивал снег. Почти двадцать лет Кулай был местом повального умирания. Вот где оказался бы Пётр Вергунов с семьей, не будь он умён и силен.

В Сибири, на вольных землях, всякий трудолюбивый мужик мог разгневать советскую власть за то, что не бедствовал, ничего у государства не просил, всё необходимое производство наладил сам. Пахал, сеял, скотину держал. Его масло, мёд, пенька, дёготь, шерсть на ярмарках расходились в миг. Историки, знатоки говорят, что рыжики и белые грибы из этих мест в столицу переправляли, и даже Париж от них слюнки сглатывал.

И как с таким мужиком поступала новая власть? Под классово враждебный элемент подходил нередко и тот, кто и до середняка не дотягивал.  Кому-то из соседей пятистенок приглянулся, кому-то - корова или юбка на хозяйке. Только шепнуть надо куда следует, и всё это - твоё. А если объявился в хозяйстве наёмный работник, то этот хозяин - мироед проклятый, кулак недобитый.

Мало сохранилось писем очевидцев, да и самих очевидцев не осталось, а те, кто остался, будто онемели. В Калачинском районе я познакомилась с одной старушкой. Родственники сказали, что она была на болотАх (ударение на последний слог).  В 1948 году Кулай как поселение перестал существовать, вот и разъезжались по области последние из тех, кого здешние болота не успели засосать. Пыталась я с этой счастливицей поговорить, но она отвела в сторону повлажневшие глаза и тихо прошамкала: «Ничого не помню, милая, ничого».

А сейчас о моём отце – Николае Даниловиче Вергунове. Всего девять лет прожил он в деревне с дедом и бабками. Почти все взрослые мужики нашего рода были убиты в двух войнах и во время революции -  кто у красных, кто у белых. Мудрый прадед Пётр Семёнович и его семья стали редким счастливым исключением.
 
Борьба с кулачеством в Сибири началась много позже, чем в европейской части страны.  Одна из дочерей моего прадеда жила в Омске и была замужем за кагэбэшником. Тот намекнул ей, что надо бы предупредить отца о предстоящих страшных временах. И дочь написала батюшке, чтобы он не пожалел ничего и переехал в город. Петр Семёнович понял и стал срочно продавать скот. Избу, орудия труда, остальную утварь бросил и на двух поводах, одной из которых правил он, а другой управляли внук Николай, с голосящими всю дорогу бабками и младшим внуком Ваней отправился за триста километров в Омск. Но что можно было увезти с собой на двух подводах?  Правда, за последнюю была привязана корова: в дороге надо было чем-то кормиться.

В городе беженцы купили домик с огородом. Прадед сжёг метрики внуков, сказал им, что теперь они сироты и родились в Омске, и приказал о деревне никому ни гу-гу. И братья молчали всю жизнь.  В городе стали учиться сначала в обыкновенной школе, потом - в ФЗУ и школе паровозных машинистов.

Наши старики прожили долго, дождались внука из армии. И даже в очень преклонном возрасте не могли сидеть на лавочке без дела.  Отец рассказывал, что бабка Анна, когда в 90 лет пришел её последний час, недоумевала: «Якже так, я ж ще не наробилась?» Перед войной отец побывал в родных местах инкогнито.  Дома своего он не увидел. Вначале тот был клубом, а потом его разобрали и перевезли на полевой колхозный стан.

Отца взяли на войну с финами. Но на фронт он не попал. Вернули из эшелона. На железной дороге не хватало машинистов. Паровозы есть, а водить их было некому. Так железная дорога стала единственным местом работы отца. К концу войны с фашистской Германией подрос и был призван на войну с Японией его двоюродный брат. Из Маньчжурии пришла на Ивана Григорьевича Вергунова похоронка.
 

На все руки
не от скуки

Ни у кого из подруг не было такого отца, как мой. Он умел всё. Строить, ставить срубы домов и колодцев, делать себе инструмент, косить и заправлять косы, разводить пилы. Он был высшего разряда слесарь, столяр. А когда заболел, стал ещё и сапожником.

Это было трудное военное время. Паровозные бригады были неполные, иногда у отца в поездке не было помощника, иногда - кочегара. Самому приходилось и уголь в топку кидать, и состав вести, и воду набирать. Раздетый по пояс в любую погоду, в мороз тоже.  Двустороннее воспаление лёгких и позже туберкулёз свалили отца в постель надолго. Но как лежать, когда нас, мальцов, кормить и поднимать надо? Вот и освоил он профессию сапожника. Друзья помогали: приносили ему кожу, колодки, дратву - всё, что нужно. Отец шил сапоги, а они продавали. Дела шли плохо. Не раскупались сапоги, не устраивало людей качество. Говорили, что не кожа это, уж очень тщательно и аккуратно были сапоги пошиты. Друзья говорили: «Коля, ты что, не можешь похуже шить?» Не мог он хуже. Первые магазинные туфельки мне купили в 9 классе. А до этого вся моя обувь была сработана отцом.

Все силы родители бросили на борьбу с его недугом. Какие-то отвары, снадобья, бараний жир с мёдом, хвойный лес плюс медицина, все мамины народные средства через много лет возымели действие. А я так думаю, не мог он оставить нас, не имел права. Сам сиротой вырос.

Во время болезни была у него ещё одна профессия - часовых дел мастер. Запускал любые часы: наручные, дамские, настенные с боем и без. По ночам сидел с лупой над часами, а днём с молоточком - за очередной парой сапог. Успевал он и с нами поиграть, и суп сварить. Отец умел готовить так, что пальчики оближешь. Особенно любил печь блины и стряпать пельмени. И всегда как-нибудь называл блюда.  Суп у него - трататуй, каша – малаша. Картошку пожарит - язык проглотишь. Мы с братом уплетали за обе щёки. И всегда с шуткой, прибауткой, с рассказами о деревне. А начинал обычно так: «Бывало, дед с бабкой Анной…» По любому поводу -  поговорки:
Бодливой корове бог рогов не дал.
Не всё коту масленица.
Плохо, Тимоха, снега не будет - всю зиму пропасёшь.
В горячем сырого не бывает.
Незачем, да ночуешь.
Кукушкины слёзы.
Пришлось коту раз с печки упасть, так он больше туда не лазит…

Мы смеялись, а отец начинал рассказ о лошадях. Это была его любимая тема. Он вспоминал, как ходил в ночное. Днём лошади работали, ночью - паслись.  А он пёк картошку на углях.

Но самыми интересными были его рассказы об армейских лошадях. Отец служил в конной артиллерии под Иркутском. Объезжал лошадей для командиров, готовил их к парадам, растил молодняк, сдавал старых и списанных в колхозы. Он знал характер каждой лошади и рассказывал о них с такой любовью, будто это были люди.  Я помню жеребчика Орлика, который так привязался к отцу, что бегал за ним как хвостик и лез в его карманы, проверяя, нет ли там кусочка сахара. Если не было, то кусал больно за руку. Отец говорил, что прежде, чем появиться в конюшне, он заходил в столовую и набирал сухарей, а сахар коням отдавал свой. Хотелось плакать, когда он рассказывал, как трудно было отправлять лошадей в колхозы. Он навещал их с гостинцами (хлебом, овсом), просил колхозников не изнурять лошадок работой, давать им отдых, лучше кормить. Говорил, что очень больно было смотреть на колхозных лошадей. Грязные, тощие. У армейских вид был совершенно другой - справные, сильные, красивые. Когда отец появлялся на колхозном конном дворе, они сразу узнавали его, ржали, начинали ходить кругами, бить копытами, крутить мордами и тянуться к своему бывшему наставнику. Уезжал отец, не оглядываясь.

Мы с братом всегда тащили в дом всякую живность. Отец не ругал нас, не выкидывал наши находки, а вместе с нами кормил и ухаживал за ними. Как-то я принесла черепашку, и она тут же куда-то спряталась. Мы её почти не видели, даже когда я мыла пол. Но вот приходил отец, и черепашка откуда-то выползала и ела с его руки. Оказывается, она весь день спала в отцовских тапочках. Отец никогда не садился за стол, если не покормит собаку. И обязательно спрашивал маму, ели ли мы. А потом ей: «А сама-то, Лиза, ела?»

Отца уважали соседи, родные, сослуживцы и любили мы, дети. Он всегда понимал нас. А ещё он всё, за что брался, делал не просто хорошо, а очень хорошо. Без суеты, без спешки, всё обдумав и подготовив. Он и нам часто говорил, что всё надо делать с любовью. На работе отца одна женщина из бухгалтерии попросила его сделать ей шампуры. Когда она пришла за выполненным заказом и развернула газетку, то ахнула и сказала, что она это не возьмёт. Отец удивился:
- Что-то не так?
- Я думала, вы нарежете палочки заострённые, и всё.

Отец сделал шампуры из нержавейки, витые, с кольцами. Уж не помню, чем эта история закончилась. Но как можно был отказаться от такой красоты?

Как-то я пригласила отца в гости к моей однокурснице. Её отец, столяр, сделал ей кульман - такой станок для черчения. Из дерева. Мой отец внимательно осмотрел станок, покрутил и - похвалил столяра. А когда пошли домой, сказал: «У тебя будет лучше». И, действительно, о таком кульмане, что смастерил отец, можно было только мечтать. Во-первых, он был из металла, только доска и рейсшина были стандартные. Кроме того, кульман регулировался по высоте, по наклону доски, убирался плотно к стене, складывался, как стол. В общем, мой кульман был моей гордостью и завистью однокурсников.

Да что кульман, у нас вся мебель в доме была сделана отцом. И у брата, и у меня был свой письменный стол. Причём под рост: каждый год стол поднимался - мы же росли. Я не помню, чтобы у нас скрипели двери, были треснуты стёкла, не работали задвижки, хоть что-то было сломано, оторвано, не включалось, не закрывалось или закрывалось с трудом. Моей маме завидовали, а она просто не знала другого мужа. Не знала, как пьют, как не умеют прибить гвоздь, как женщины сами делают ремонт, как заботятся о дровах, угле, воде и обо всём другом на свете. Когда в чём-либо возникала нужда, она просто говорила: «Отец, посмотри». И отец видел сточенный каблук, золу в печке, тупой нож. Я тоже не объясняла ему ничего. Подниму ногу с сапогом, мол: «Пап, гля!» А утром обуваю целый сапожок, хватаю с печи сухие, тёплые варежки и в дверь.

Иногда мы задавали ему неудобные вопросы. Меня, например, всегда интересовало, как было раньше: «А может, твой отец не пропал без вести в гражданскую? А почему ты не остался служить в армии и не стал военным? А почему твоя мать бросила тебя и оставила деду?» Отец, как мог, объяснял. Так, однажды он рассказал о родном брате своего деда Петра Семёновича - Романе. Был дед Роман портным. Он ходил по деревням и жил в той семье, которую обшивал. Шил всё - от шуб из овчины до нижних рубах. Когда обшивал свою деревню, то брал с собой внука Николу. Мой будущий отец крутил ему машинку.  Дед Роман не имел своего дома и никогда не был женат. Его семьёй была семья брата. Так, переходя из деревни в деревню, он пять раз за свою жизнь побывал в Москве. По два-три года родные ничего о нём не слышали. Появлялся он неожиданно, с кучей подарков и удивительными рассказами о своём путешествии. И всем этим он заполнял свою жизнь, не имея… левой руки - таким родился.  Портной без руки! Я этого не понимала. В своём вещмешке он носил всё, что нужно для шитья, в том числе и машинку.  Я долго не верила, что можно носить за плечами такую, как казалось мне, тяжёлую штуку.  И вот, приехав как-то в Тару, я в местном музее вдруг увидела среди бытовых вещей швейную машинку фирмы «Зингер». Очень маленькая, как игрушечная, с ножным приводом…
 

Цыплят по осени считают

Раньше мы сажали картошку, да помногу, чтобы на зиму хватило. Уедут родители в поле, приедут уставшие, но обязательно отец привезёт поджаренное на костре сало и скажет, что это от зайчика. А позже он стал брать с собой меня. Любила я с ним сажать и копать картошку.  Он не спешил, работал с удовольствием, да так, чтобы я не устала, чтобы было у нас время в лес сходить, веников березовых наломать, птиц послушать, грибов поискать, поесть на природе. Нас всегда мама в дорогу собирала. Бывало, соль забудет или вилки не положит. И вот однажды собрала я. Взяла ложки, вилки, чашки под чай, скатёрку, салфетки, термос с кофе, полотенце, бутыль с водой. А когда в поле пришло время обеда, всё порезала, приготовила и позвала отца.

И как будто не вижу, как он долго моет руки, как он загордился, как приветливо приглашает всех, кто проходит мимо и желает нам приятного аппетита:
- Прошу к нашему шалашу. Чем богаты, что Бог послал… Не стесняйтесь, присаживайтесь, угощайтесь…

Все видели скатерть, бутерброды, вилки, салфетки:
- Да у вас такая красота!..
-  Это у меня дочь любит, чтоб всё красиво было, а не как-нибудь.

Однажды все, управившись с картошкой на своих делянках, сели в машину и ждали, когда одна пожилая пара закончит копать. Я по-студенчески спрыгнула с машины, чтоб помочь. Отец пожалел меня:
 -Ты же устала, дочка.
Кто-то протянул мне лопату, но отец расчехлил свои и сказал:
- Она любит работать хорошим инструментом.
И гордился, гордился…

Когда отца не стало, соседи по даче сказали мне:
- Как ни старайся, Алка, у тебя никогда не будет таких яблок, как у Данилыча.
- Не будет - стану гордиться тем, что не превзойду отца ни в чём. А если будет -  погоржусь, что хоть в чём-то повторила его.

Он рано стал надеяться на наше самосознание. Отец не читал нотаций, не повышал голос. Мы очень боялись огорчить его, хотя это удавалось не всегда.  Как-то его вызвали в школу, и он вдруг заявил мне:
- Скажи классной даме, что я не приду, извинись перед ней. Ты уже взрослая, и решать свои проблемы будешь теперь сама.

С одной стороны, я обрадовалась, а с другой… Отныне я буду бояться одного - огорчить отца.

Он всегда интересовался всем, что было интересно нам. В семье рос сын, и отец всегда был с ним. Брат чем только ни занимался: выжигал, выпиливал, рисовал, фотографировал, но был жуткий непоседа и всё быстро бросал. Отец всё за него доделывал: красил, допиливал, полировал и развешивал. А гостям говорил с гордостью: «Сынок делал».

Очень он любил листать наши учебники. Учась в институте, я приносила много литературы, и мои справочники по деталям машин, допускам и посадкам часто гостили у отца в гараже. Он остро ощущал нехватку знаний по электротехнике, в радиоделе. Иногда рисовал схемы и просил меня посмотреть, иногда советовался, просил показать, как по номеру подшипника определить все его размеры.

Мы росли, учились - росли и наши запросы и интересы. Неизменным оставался его интерес к нашим делам. Он очень тревожился, когда Володя стал прыгать с парашютом, а я увлеклась мотоспортом. Для брата это стало делом жизни, а у меня-то - просто блажь.

Мы всегда старались радовать отца своими успехами и скрывать от него неудачи.

Он хранил наши значки: парашютный, об окончании технического вуза, техникума, спортивные медали, кубки. Особенно их много было у брата.  Дипломы мы вручали отцу, а значки вешали на его домашний свитер с намёком, что наша заслуга тут очень малая. Мы тогда ещё не знали, что у него самого изобилие благодарственных писем, грамот, почётных значков, подарков и сувениров, есть свидетельства об изобретениях и описания рационализаторских предложений.
 

Взялся за гуж –
говори, что дюж

Мы многое узнали об отце, когда он покинул нас и этот мир. Например, когда в нашем дачном кооперативе он был в приёмной комиссии по сдаче водопровода, который вели армяне, то отказался принять их работу, назвав её халтурой. И армяне пригрозили ему. Нас тогда отец попросил не появляться на даче.  В итоге «шабашников» выгнали, водопровод сделали без дефектов, и с нами ничего не произошло.

Однажды дачный сосед пожаловался, что его машина не заводится. Отец долго искал причину. И нашёл: «сдох» какой-то конденсатор. Запасного у соседа не оказалось. И тогда отец принёс обыкновенную картошку с куриное яйцо. Воткнул в неё проводки с двух сторон, что идут на конденсатор, и машина завелась. Сосед до своего гаража доехал.

Когда отец был уже на пенсии, его часто приглашали поработать два-три месяца. То немецкий насос запустить не могут, то на насосной станции авария и нужна консультация. Отец никогда не отказывал в помощи, но сам за помощью не обращался. Его так учил дед: ни у кого ничего не просить. Я запросто попрошу соли, хлеба у соседей, если не успела купить. Отец – никогда, он всегда обходился тем, что у него на данный момент есть.

По специфике своей работы он часто участвовал в устранении аварийных ситуаций в водопроводной сети Ленинского района. Однажды такая авария произошла на соседней с нашей улице. Приехал отец с бригадой.  Докопались до трубы, газорезкой вырезали негодный кусок, где была течь, измерили и поехали за новым куском трубы. Утром приехали с насосом, откачали воду и… Такого они ещё не видели: исчез вырезанный кусок трубы! Вот нет его, и всё. Оказалось, часть трубы уплыла. Весь водопровод лежал на плывуне - это подвижный пласт в земле… Аварию устранили и забыли о ней. А отец не забыл. Он стал часто сидеть на корточках во дворе и курить. Потом в ограде появились бур, какая- то ручная техника, трубы. Отец принялся бурить скважину. Потом вставил трубу большого диаметра в скважину и всю ночь лил туда воду из водопровода. Труба не наполнялась. Отец попал в этот самый плывун. Через несколько дней у нас в доме заработала канализация.

В другой раз авария произошла на перекачке, которая располагалась на берегу Иртыша. Сбежались инженеры, начальство. Насосная заполнена водой.  Отец в сторонке сидит на корточках, курит. К нему подходит непосредственный начальник и начинает давить:
- Данилыч, ты скажи хоть что-нибудь. Чего молчишь?

А Данилыч уже всё продумал:
- Дайте мне два полиспаста, двух парней помоложе и покрепче, термосочки с чаем и бутербродами.  Да, телефон отключите. И чтоб из начальников здесь никого и духу не было.
Всё сделали, всё доставили. Но как не видеть, не знать, что там, на перекачке, делается. Начальник метался по кабинету. На звонки сверху отвечал:
-Делаем...Устраняем… Доложим…
Ночью перекачка заработала. Объяснений никаких не последовало. Это мне тот самый начальник рассказал много лет спустя, в день похорон отца.
 

Вместо послесловия

Была у нас очень верующая родственница - тётя Маня. Тем не менее, она любила нас, «безбожников», и частенько заходила к нам в гости. Церковь-то рядом.
Отец усаживал её за стол и предлагал рюмашку своего вина. Тётя Маня махала на него руками, крестилась, потом соглашалась, если не было поста, и выпивала рюмашку. Они вспоминали молодость, прошлое, спорили. Потом выпивали ещё по чуть-чуть, и тётя Маня, с обожанием глядя на отца, говорила:
- Как я люблю тебя, Коля! Хороший ты человек, но мне всё время кажется, что ты коммунист.

Нет, не был отец коммунистом. Карьеру не делал. Но он на такой высокой планке нёс честь рабочего, так дорожил репутацией честного человека, так верил, что только своим трудом и профессионализмом можно сделать жизнь лучше себе, своим детям и всем вокруг, что я даже не представляю его в сегодняшнем времени. 

Сложную жизнь прожил мой отец. Сирота, внук кулака, познававший грамоту по Закону Божьему, своим трудом отстаивал он право жить в этом мире. Как много ни рассказывала бы о нём, я не смогу передать всю его бесконечную тревогу и заботу за свою семью. Даже когда он уже лежал больной и я, направляясь в магазин, спрашивала: «Пап, чего ты хочешь? Что тебе купить?», он только пожимал плечами: «Дак, что семье, то и мне»…

Спасибо Всевышнему, что у меня был отец, и именно этот. И если я понимаю, помню, благодарна, пишу, -  значит, он многое дал мне, многому научил.
 
Алевтина ВЕРГУНОВА.
 
 

Комментарии (0)

Чтобы оставить комментарий, вам необходимо зарегистрироваться, или войти в систему: