+7 (913) 613 59 62

Войти
Регистрация

Концепция музея разработана Центром социального развития "Благолетие"
Сайт музея создан благодаря финансированию Омского областного общественного фонда поддержки работников правоохранительных органов "ЩИТ", на средства победителя городского конкурса социальных проектов 2012 г.
На стендах музея «Книга жизни» Вы имеете уникальную возможность  поведать потомкам о своей жизни, о родных и близких людях, друзьях, коллективах и организациях. Сделать это несложно. Было бы желание, мы вам поможем.

Подробнее о музее

Демидов Владимир Андреевич

01.01.1970



















Оглавление

1. Я уже в пути

2. От печали до радости

3. Крещение в яблочный спас

4. Да живой я, живой...

5. Сто Рож

6. Шиш в кармане

7. Воры вне закона

8. Новые робинзоны

9. Сенокосная пора

10.  Вот это Паскаль! Это кто?


11. Шахран

      Часть 1 Посвящение

      Часть II. Испытания

      Часть III. Последний "подвиг" Шахрана


Вторая часть   Необыкновенное в обыкновенном


      






 

Я уже в пути

 


Чтобы извлекать из души погребённые и
позабытые ею знания и мысли, надо вызывать
душу к размышлению (по Платону)
 

Мама разбудила меня ранним утром.
– Вставай, сынок, я уже напекла шанежек с картошкой, отнесешь бабушке. Поедим, и ты сбегаешь к своей любимой бабе Анне, порадуешь ее обновкой.
– А че так рано? Я спать еще хочу.
– Ты погляди, солнце как высоко. Пойдешь, пока прохладно, а к полудню ныне жара невыносимая будет.
– Может, вместе вечером сходим?
– Да я бы с удовольствием, но кто корову Зорьку доить будет? А тут еще свинья покоя всем не дает, да и на работу могут вызвать. Так что придется тебе, милый мой, идти. В деревне побудешь несколько дней, с ребятами поиграешь, бабушке поможешь грядки прополоть в огороде.
Наскоро позавтракав, мама собрала в холщовый мешок все, что следует унести в подарок, повесила его мне на плечо и отправила, в общем-то, в неблизкий путь, в гости к бабушке Анне.
Не очень хочется идти, когда думаешь обо всех перипетиях долгого, скучного пути.
Выйдя за околицу, потопал босыми ногами по прогретой летним солнцем пыльной дороге.
Непривычно и как-то не очень уютно идти в одиночестве. Где-то куковала кукушка, стучал дятел, не умолкая, стрекотали кузнечики в придорожной траве, немного скрашивая мои грустные мысли.
Дорога втянулась в густую чащу, из травы поднялась туча комаров, пришлось вооружиться березовой веткой, чтобы избавиться от надоедливого гнуса.
Вышел из осинника на широкий берег Тобола, который в народе прозвали Чертороем. Мужики рассказывали, что с этим местом связано немало трагических событий. На крутом повороте стремительный поток воды бьет в берег, размывая его, особенно весной, в половодье, откалывая от берега огромные глыбы земли. Вот и сейчас под ногами наметились пока незначительные трещины на дороге.
Ускорил шаг, чтобы быстрее пройти это проклятое место, где, говорят, парень из соседней деревни пытался утопиться из-за какой-то девчонки.
Самым опасным в шестикилометровом походе был Чегановский бор. В нем сосны и ели до неба, даже в летний жаркий день в лесу темно, тишина – как на деревенском погосте. Лишь верхушки елей где-то там, наверху, слегка покачиваются.
Вдруг ухнула над головой птица, я так и присел от неожиданности, а потом что есть мочи побежал, не разбирая дороги. Казалось, за мной кто-то гонится.
На выходе из бора встретилась повозка, запряженная парой гнедых лошадей.
Парень, сидящий на мешках, распевал песню, погоняя кнутом коней. Оборвал пение.
– Ты куда бежишь, пацан, наверное, к бабушке Анне?
– Ага.
Он оказался из той же деревни, где жила наша бабуся.
– Ну, иди, да не торопись, устанешь – не дойдешь.
Перейдя через небольшую, но бурную речку, вошел в маленькую деревеньку, почерневшие избы которой, как грибы чернушки, грустно сгрудились на косогоре между озером, поросшим камышом, и той речкой, что я преодолел.
Единственная песчаная улица была пустынна, даже собаки не брехали.
Я надеялся, что никого не встречу, особенно собак, которых страшно боялся, но тут из последнего дома выскочили мальчишки и на меня: "Давайте этому пацану уши отрежем и перекусим перед обедом!»
Я молча шагал, опираясь на палку, которую прихватил в лесу, чтобы отбиваться от собак.
– Да ну его, он еще сопляк, и уши у него соплями помазаны, – махнули они на меня рукой и побежали по своим мальчишечьим делам вдоль изгороди.
– Ну, теперь недалеко, – размышлял я, выходя в открытое поле.
Необъятная даль открывалась передо мной. Лишь на горизонте виднелась кромка леса да вдоль дороги рядком тянулись одинокие телефонные столбы. На проводах устроилась стая воробьев и вдруг с чириканьем бросилась врассыпную.
Я посмотрел в высокую синь неба, где парил неторопливо коршун, высматривая добычу.
От усталости и волнения ноги стали ватными. Присел на камень возле столба. Тишина, и только слышно, как монотонно гудят провода.
Вдалеке на поскотине, изрытой оврагами, ямами, поросшей низкорослой травой, паслась небольшое стадо овец. Чабан мирно дремал, сидя на неухоженной лошаденке.
Отдохнув, съел одну шаньгу, поплелся дальше, считая шаги от одного столба до другого, надеясь, что больше у меня приключений не будет.
Проходя мимо новоселовского озера Мокруши, встретил мальчишку из бабушкиной деревни, который ходил в школу заниматься с учительницей по русскому языку.
– Вот, оставила меня на осенние испытания наша учительница. Приходится каждый день сюда ходить.
– Мне хорошо, я только этой осенью в школу пойду, но уже знаю одну букву «О», – включился я в разговор.
– Ну, ты даешь! Да это каждый дурак знает. Ты вот попробуй диктант написать хотя бы на «тройку»!
– Куда мне! Но научусь в школе. Подумаешь, диктант, может, я буду книжки писать. Валька, ты, наверное, есть хочешь? Возьми шаньгу, все равно бабушке много.
Так, разговаривая на ходу, поедая снедь, предназначенную бабушке, мы добрались до её огорода. Валька пошел дальше, а я пролез через дыру в плетне, бегом помчался через огород к бабушкиной избушке, радуясь солнечному дню, преодолению всех путевых бед, встрече с родным человеком, котом Васькой, который, наверное, лежит на крыше ветхого крылечка, жмурит глаза от солнца, мурлыча свою бесконечную песню.
 



 
 

Первый летний день разгорался. На небе не облачка, но утренняя свежесть от слабого ветерка заставляла нас с бабушкой кутаться в потрёпанные одёжки.
Мы  пробирались через огород к изгороди из частокола. Бабушка Анна несла на коромысле два тюка холстов. Я держался за её морщинистую руку и приставал к ней с вопросами.
– Ба, а куда мы идём?
– Я тебе говорила, внучок, что к Золотухе холсты купать.
– А зачем их купать, они же не человеки?
– Надоел ты мне, Володька, видишь, мне тяжело нести, помолчи.
Я, обидевшись, замолчал, но стал тянуть её за руку. Она в сердцах отпустила мою руку.
– Вот неуёмный, ну беги, да нос не разбей!
И как будто предсказала моё падение. Я, споткнувшись о траву в борозде, растянулся как червяк. Попытался всплакнуть, но бабушка пригрозила:
– Не реви, получишь подзатыльник!
Тут не поспоришь, что делать? Пришлось молча вставать, опустив голову ниц. Бабушка не любила непослушных, её все побаивались.
– Вот дал Бог неслуха, и когда только мать заберёт? Как ты мне надоел, никакой помощи от тебя, одни заботы. Давай руку и не торопись.
С трудом раздвинув частокол, ворча, она пролезла сама, потом протащила тюки и, наконец, вывела за огород и меня. Впереди расстилалось травянистое поле до самой речки. Многоголосый хор кузнечиков, казалось, заглушал все звуки. Они стаями разлетались по сторонам, когда мы шли по тропинке, самые отчаянные  залетали даже на нас. В страхе прыгали обратно и тут же начинали отчаянно стрекотать. Мне очень хотелось бабушку спросить, чем они так стучат, ведь у них молоточков точно нет. Но я остерегался очередного недовольства строгой воительницы и её тяжёлой руки. Добравшись до берега, она сбросила на траву свою ношу с плеча и отдышавшись позвала меня.
– Иди, Вовка, ко мне. Сядь рядом, безотцовщина моя глупая, не сердись на меня, старую. Устала я, столько с утра делов переделала, пропасть! А ты тут пристаёшь, донимаешь меня.
Я устроился рядом на одном из тюков и прижался к её теплому боку. Она потрепала меня по нестриженной голове.
– Сиди тут, в воду не лезь, далеко не убегай. Я пойду холсты купать да раскладывать по траве, чтоб они белые были, а зимой мы тебе толстовку сошьём да новенькие штаны справим, и будешь ты у нас жених хоть куда.
И она принялась за дело, приговаривая:
– Сохните, мои труды зимние, белитесь, дорожки, на солнышке божьем.
Я в это время бегал за кузнечиками  и бабочками всех цветов радуги, пока ноги не стали подкашиваться. Бабушка так увлеклась делом, что перестала меня контролировать. А я в избытке чувств, как жеребёнок, взбрыкивая, иногда попадал ногой  в воду. Наконец бабушка разогнулась, обратила на меня внимание и ахнула:
– Ты ж, подлец, мокрый весь! Иди-ка, дружок, ко мне, я тебя похвалю.
Я-то знал, что значит бабушкино "похвалю", но и не идти тоже не безопасно. Опустив голову, поплёлся к своей грозной наставнице.
– Я тебе что говорила, не лезь в воду, а ты куда лезешь, весь, как курица, мокрый!
 И при этом поддала легонько по затылку, а потом по заднице мокрым концом холста. Было больно, обидно, но орать нельзя, получишь ещё больше. Захныкал, засопел носом.
– Больше не буду, ба. Я забыл, что так нельзя.
– Ах! Ты ещё и забыл. Ну, ты у меня ещё получишь!
Я на всякий случай отскочил подальше и остановился, набычившись. Но у бабушки уже пыл прошёл, и она снова принялась мочить свои холсты, приговаривая при этом: "Ладно, дурачок, я уже не сержусь. Иди, попей кваску, съешь подсоленного хлеба кусочек, проголодался, знать, внучок? Куда вас денешь? Да и мне с тобой веселее. Иди, иди, не бойся".
Я налил из берестяного туеска квасу, устроился на крутом бережке, свесив ноги к речке, и с аппетитом съел хлебную горбушку. Когда бабушка разложила все холсты вдоль берега, она, устало перекрестившись, села рядом со мной.
– Теперь, внучок, наступил твой черёд работать. Вымоешь ноги и побегаешь по холстам, чтоб они обмялись. Ох! И хороши ныне ширинки получились. Помнишь, как мы с тобой их зимой на кроснах ткали (кросны – ткацкий ручной станок в Сибири)?
На мостике над водой вымыл свои вечно грязные пятки. А они могли быть только грязными, не знали наши ноги летом обуви. Одевал чирки (вид кожаной обуви в Сибири), когда с мамой ходил в другое село.
Бабушка между тем прилегла на пригорке и задремала, а я пустился бегать по дорожкам из холста. Они приятно пружинили на траве, создавалось ощущение необыкновенно мягкой подстилки. Но, дураку понятно, что бегать просто так, без выдумки, – это только зря воздух перемешивать. Поразмыслив, я решил, что если по ним покататься, то они лучше разгладятся. Покатавшись минут пять по мокрым холстам, я стал таким же сырым, как холст, хоть отжимай. Поняв, что я совершил очередную глупость, снял рубашку и стал её отжимать. Бабушка в тот момент проснулась, не услышав топота моих ног. А я голый, без рубахи, да и холсты утратили свою ровность.
– Что с тобой, экий ты, паря, голый? Никак тебе жарко?
– Я рубаху сушу.
– Ты что, леший, купался в ей?
– Не, намочил её об твои холсты.
– С тобой, я смотрю, без ремня не сладишь, нет на тебя отца. О, Господи, не простыл бы, ветерок свежеет. Беги домой, неслух.
Я помчался, спотыкаясь о кочки, радуясь, что баловство обошлось без наказания. Дома устроился на лежанке у тёплой печки, закутавшись в одеяло, и задремал. И приснился мне сон не­обыкновенный. Будто бы бегал я по холстам голый и вдруг край холста загнулся, прилип к телу и начал наматываться, и вот я уже весь завёрнут в эту одёжу. Лишь голова торчит. Дышать стало тяжело, я пытаюсь кричать, но звука не слышно и продохнуть не могу. И тут откуда-то с небес слышу бабушкин голос:
– Да ты весь горишь, горе моё!
Я наконец вздохнул глубоко и проснулся. Надо мной склонилась озабоченно бабушка.
– Выпей-ка чаю с малиной. Набегал-таки простуду, давай я тебя в одеяло заверну, даст Бог, к утру пройдёт, вовремя болезнь захватили. Вот беда с тобой, и когда ты вырастешь, будешь думать, что можно, что нельзя делать? Нет, пусть мать забирает тебя от меня. Вот ещё мучение мое. Ну ладно, за­хворал, а как ты наши половики угоил!
 Ворчала бабушка поминутно, среди дел, поглядывая на меня добрыми близорукими глазами. И мне сделалось так уютно, как будто я сижу в райских кущах, как говорила иногда бабушка, когда ей бывало хорошо.
Но на этом мои злоключения не закончились. На следующее утро бабушка разбудила меня, приглашая отведать горячих блинчиков с парным молочком. Я, как часто это бывало, забавляясь по утрам, кутаюсь в одеяло и не откликаюсь на её призыв, хотя точно знаю, что это делаю напрасно. Сняла со сковородки очередной блин и, наливая тесто на шипящую сковороду, повторила уже без "милый мой", а со словами "сколько можно повторять". Но я, как бычок, упёрся носом в подушку и соплю, хотя под стеганым одеялом стало невыносимо жарко. Третий раз бабушка, как правило, не  повторяет, а начинает действовать.
– Я сколько тебе, паршивец, повторять буду?
И с этими словами стащила с меня одеяло и ахнула.
– Да ты весь мокрый и красный, тебе нехорошо? Господи, да ты горишь, что с тобой? Лежи, не вздумай вставать, горе моё, а я побегу к тётке Матрёне, может, она поможет.
Она юркнула в дверь, но, видимо, вспомнив о блине на печке, вернулась, сняла блин, а заодно и фартук, и, подвязав голову платком, ушла. Вскоре вернулась с соседкой – местной знахаркой. Тётя Мотя, осмотрев моё красное тело, сказала, сокрушаясь:
– Никак, у парня краснуха? Закрой, Анна, окно, давай ему пить, пусть по улице не шляется. Это, должно быть, заразно. Надо бы врача позвать.
Так я целый день провалялся на бабушкиной деревянной кровати. Было скучно, но зато баба меня не ругала, а только кормила меня всякими вкусностями, даже достала из заветного холщового мешочка кусочек сахара и дала мне. Я пил пахучий, с какой-то лекарственной травкой чай, сидя среди подушек. Мне такая жизнь даже понравилась. Из-за болезни много внимания уделяет мне занятая своими делами бабушка.
Вечером, когда зажгли лампу, стоящую на столе у окна, пришла мама. Рад был её увидеть безмерно, рад и гостинцам, которые она принесла. Необыкновенные леденцы-липучки казались верхом блаженства. Из разговора мамы с бабулей я узнал, что она поговорит с фельдшерицей из больницы. Та посоветовала не есть что-либо красное, даже свёклу и морковку, а принимать таблетки, которые она дала, и через неделю всё пройдёт. А потом мама села на краешек кровати и предупредила, чтобы я не вставал без надобности, слушался бабушку и напоследок попросила: 
– Только, сынок, если где будет сильно чесаться, терпи, не вздумай чесать то место, а то там появятся коросты, потом оспины и будешь ты у нас рябой, на базаре дорогой, – закончили она шутливо.
И у меня тут же зачесалось во всех местах, до смерти хотелось чеснуть.
– Уже зудится, мама, хоть ты почеши, что ли.
Она шершавой рукой, смазав место зуда маслицем, провела несколько раз и, наказав лежать спокойно, а лучше поспать, ушла за водой на речку. Голова болела, всё тело покрылось пупырышками, но я терпел, закутавшись в одеяло, и незаметно уснул. Утреннее солнце проникло через оконце, и лучик его попал на меня. Я, почувствовав его ласковое тепло, проснулся. В комнате никого не было, но где-то за окном мама разговаривала с незнакомым мужчиной. Через некоторое время он вошёл в нашу избушку в сопровождении бабушки и мамы.
– Ну-с, где ваш больной? Ага, вижу, вижу, он у вас весь светится. Садись на краешек кровати, малыш, будем тебя лечить. Так, так, дыши, паренёк,– приговаривал врач, прикладывая к телу какую-то трубку и слушая через неё правым ухом. Потом постукал через пальцы по спине, подавил живот, было щекотно, но я изо всех сил терпел. Он зачем-то заглянул мне даже в рот. Я сказал "а", хотя он не просил, но я-то знал, что так надо, когда смотрят горло.
– Диагноз ваша Матрёна поставила верно, пить, пить как можно больше, лежать и принимать вот эти порошки. Жить будет ваш сынок. Выздоравливай, дорогой, авось, до свадьбы всё заживёт, – сказал, прощаясь, доктор в белом халате, складывая свой блестящий инструмент в сумку. Я был очень рад, что обошлось без укола, которого я боялся больше всего на свете.
Мама, поблагодарив врача, проводила его из нашей тесной хаты, в которой мы жили, когда у нас сгорел дом. Я прямо-таки купался в лучах постоянного внимания к моей персоне, особенно пока мама жила с нами. Конечно, было скучно без друзей, которых даже во двор не пускали, и я иногда канючил, чтобы хоть Тольку пустили, но мои стражи ни в какую не разрешали.
– Ещё заразишь кого-нибудь, и пойдет по деревне твоя болезнь. Поиграй один, придумай что-то для интереса, – говорила мама.
Была у меня одна отрада – кошка Мурка. Она не боялась заразы и липла ко мне оттого, что я был тёплый, как печка. Она заберётся под моё одеяло и мурлычет на все лады от удовольствия, а я её глажу по мягкой шёрстке, она глаза жмурит и ещё громче распевает.
Прошло несколько дней, в комнате никого не было, и я попытался встать с кровати. Ноги дрожали и подгибались так, что пришлось вернуться на своё ложе, где Мурка разлеглась во всю ширь кровати. В это время пришла мама.
– Вот, принесла тебе игрушки, Толька просил передать тебе.
И она высыпала на кровать несколько штук "бабок" – это вываренные кости от коленных суставов животных, чаще окрашенные. Я попытался поиграть в бабки, но мысли путались, руки дрожали, да и какая игра одному, да на постели – грех один. С Муркой много не наиграешь. Мама, видя, что мне не играется, померила температуру, дала сладкое питьё, и я упал в объятия Морфея.
Всё имеет свойство кончаться. Моя болезнь прошла. Дверь из нашей избы открылась в большой мир, и я, согретый любовью своих родных, оказался в бабушкином дворе под летним солнышком в кругу своих друзей по мальчишеским играм. И жизнь мне показалась совершенно радостной и даже сказочной.
Сентябрь 2012 г
 

 

Крещение в яблочный спас

 


Вечер. На Тоболе зажглись красно-белые фонари речных бакенов. Горит одинокий фонарь на импровизированной пристани нашей деревни.
Прохладно на высоком речном берегу, и немногочисленная группа жмется к песчаному откосу. Люди с нетерпением ждут пароход из Тюмени.
Среди встречающих трое, вконец замерзших ребятишек с бабушкой. Все заметно волнуются - ведь впервые они уезжают из дома, из родной деревеньки, неизвестно куда, да еще на пароходе, в город, на обряд крещения.
Бабушка старенькая, но держится бодро, напутствуя внуков в поездку, хотя и сама волнуется не меньше их. Наконец, из-за поворота показались огни долгожданного парохода. Мощный прожектор залил светом берег и наших путешественников, раздался привальный гудок. Народ на берегу засуетился, собирая свои нехитрые пожитки.
Снижая ход, подходит к берегу сверкающее чудо. Брошена чалка, кто-то подхватил ее, и вот уже матросы надежно причалили судно к берегу. Звучит команда: "Выставить трап", и озябшие пассажиры цепочкой потянулись по нему, держась за багор, воткнутый с парохода в берег, как за перила.
Ура! Мы на пароходе. На нижней палубе заняты все проходы. Но бабушка усадила нас на свободный пятачок и пошла в кассу за билетами, строго наказав никуда не уходить. Вскоре звучат команды капитана, и мы отчаливаем от берега, от нашего дома, на целую неделю.
Под монотонный шум работы паровой машины все засыпают. Мы тоже приткнулись к своей немудреной поклаже, устав от всего пережитого, от новых впечатлений, взбудораживших наши детские сердца. Августовские ночи прохладны, пассажиры кучкуются у ограждения паровика, бронзовые блестящие колена которой, ритмично качаясь, приводят в движение боковые колеса парохода…
Утром вся палуба оживилась: кто умывался, кто бежал за кипятком, кто завтракал припасенной снедью. Нам бабушка тоже дала по вареной картофелине, по куску хлеба и на всех - кружку кипятка. Целый день мы посвятили осмотру парохода, побывали на всех палубах, даже на самой верхней, где на капитанском мостике с трепетом увидели настоящего моряка с металлическим рупором в руках.
В это время мы подходили к очередной пристани. Мимо проплывали почерневшие за годы войны деревни, погосты с новенькими крестами, потемневшие избы, уныло бредущие женщины в традиционных телогрейках и резиновых сапогах, и все это создавало необычайно унылую картину. Вспоминалась наша деревня со своим безрадостным бытом, где не найдешь ни деревца, ни полисадничка, ни резного наличника. И всем нам стало грустно, еще и оттого, что мы не дома, где наши мамы, наши нехитрые игрушки, корова Зорька с теленком, и очень захотелось вернуться…
Пароход дал прощальный гудок, и мы продолжаем путешествие, наблюдая осеннюю сибирскую природу с ее удивительными в это время года красками. На фоне золота берез еловые и пихтовые леса, среди них багряные осинки с непрестанно трепещущими листьями. И вдруг на пологий плес вылетел из чащи царь здешних лесов - лось. Но, увидев дышащее паром чудо, резко остановился, развернулся и бросился обратно, разбрасывая копытами песок.
А бабушка Анна все учила нас, как вести себя в церкви, напоминала молитвы, которые мы никак не могли запомнить, как крестить бестолковые лбы по православным христианским канонам. Между тем пароход, черпая плицами своих неутомимых колес воды Тобола, вышел на просторы сурового Иртыша. Открылась, как в сказке Ершова, величественная панорама Тобольского Кремля. Мы притихли, очарованные выплывающими из-за мыса дворцами, храмами, увенчанными золотыми куполами, высоченной колокольней, древними крепостными стенами, возвышающимися на гребне крутого холма.
Причалили к пристани, и народ по сходням через дебаркадер двинулся в город под моросящим дождем, торопясь под теплые крыши домов. И вдруг по толпе пронеслось: "МИЛИЦИЯ!" Действительно, мы увидели на фоне заходящего солнца фигуры вооруженных людей, цепочкой охвативших пристань. Обычные строгости в первые послевоенные годы. У бабушки испуг в глазах: "Ой, ребятишки, что я наделала, ведь я не взяла справку в сельсовете о месте жительства на тебя и на вас. Что же будет!?" - тихонько заголосила она.
В те времена в колхозной деревне не выдавала паспортов, жили, как в загоне, не имея права выезжать за пределы района без разрешения начальства. Об этом даже мы, дети, знали. "Прячьтесь на пароходе, чтоб вас никто не видел - иначе мне тюрьма", - шепчет бабушка, - "А я подумаю, как пройти в город".
Позднее она рассказывала, что на пароходе плыл ее земляк, бывший милиционер. Он дал сигнал, когда было снято оцепление, мы благополучно покинули пристань и направились в пригород Подчуваши, где жила родственница нашей бабушки.
Боже, как мы бежали, спасаясь от милиции, не чувствуя под собой ног, под проливным дождем по грязным улицам стольного града! Отдышались лишь на крылечке вросшего в землю дома, худо-бедно отмыв обувь в луже. Но беда одна не ходит. Я, оказывается, во время бега потерял в тобольской грязи правую новенькую калошу. Бабушка поддала мне по затылку своей старенькой, но крепкой рукой: "Иди в дом, растеряха, все у тебя не как у нормальных парнишек!"
Со слезами на глазах вошли в дом. Приветливая хозяйка встречала нас добрыми приветствиями, успокаивала, заставила поклониться потемневшей иконе в переднем углу. Выпив горячего чая с вкусным морковным пирожком, мы забрались на теплую русскую печь, которая занимала большую часть прихожей. Казалось нам, что все беды позади, а завтра нас ждет удивительная жизнь. Мы пошептались, вспоминая пережитое, и под тихий сибирский говорок хозяйки с нашей всезнающей бабушкой, и сон сморил нас, отправив в объятия Морфея.
На следующее утро солнце так и рвалось в окна нашего дома. Тетушка говорит нам; "Вы, ребятки, живые там? Уже утро, пора подниматься! Сегодня большой праздник - Яблочный Спас". Мы гурьбой скатились с печки. В избе витали необычные запахи, должно быть, чего-то вкусного. На столе в плетенке лежали краснобокие яблочки, которые и были, наверное, источником невиданных ароматов. Тетя Маша, видя наше смущение, неуверенность, стеснительность, спокойно наставляла нас: "Умывальник за печкой, уборная во дворе, Шарика не бойтесь, он не кусается". И вот мы, умытые, в сухой, чистой, одежде, предстали перед хозяйкой во всей красе, особенно я - в холщевой, окрашенной фуксином,  толстовке и в одной левой новенькой калоше.
- А где наша бабушка Анна?
- Она ушла по делам, и скоро будет. Сейчас все за стол, самовар готов. Я приготовила вам по случаю праздника кое-что вкусненькое.
О чудо! Каждому из нас тетушка подает яблоко со словами: "Сегодня праздник, когда все говорят друг другу добрые слова, помогают, чем могут, угощают, чем Бог послал. А я хочу, чтобы вы помянули моего мужа и сына, убитых на проклятой войне". Мы притихли: ведь и наши отцы не вернулись с фронта… А тетя Маша, промокнув слезу платком, весело улыбнулась нам, и лицо нашей благодетельницы засветилось благочестием.
Помолившись, кто как мог, мы принялись за чай. Неожиданно в дом влетела бабушка, вся просветленная, деловая, возбужденная.
- Вы тут чаи гоняете, а я уже полгорода обежала и даже на заутрене в церкви постояла, исповедалась во всех грехах наших тяжких. Давно такого счастья общения с Богом и людьми не испытывала!
Перекрестившись на образа, бабушка села пить чай. Закончив трапезу, стали собираться на крещение в зимнюю церковь Кремля. Тетушка напутствовала нас: "Вам повезло - будете креститься в такой светлый, божий день. Не забывайте о молитве, перед входом в храм перекреститесь, будьте смиренны и благочестивы".
Проходя по улицам, дивились огромными, как нам казалось, домами, деревянными мостовыми, сказочным теремом - ТЕАТРОМ, многочисленными церквами, с трудом преодолели длинную деревянную лестницу Прямского взвоза. На паперти бабушка заставила нас снять шапки, перекреститься, дала наставления, и мы, волнуясь, вошли в храм. Горели свечи, немногочисленные прихожане, смиренно склонив головы, шептали молитвы, изредка кланяясь перед иконами святых.
Вся эту умиротворенность повлияла и на нас. Мы стояли истуканами, не зная, куда девать руки, ноги, глаза и всего себя, забыв все наставления, не смея поднять очи на строгие лики святых в золотых окладах. Наша наставница, наказав нам вести себя хорошо, удалилась в северный придел церкви. Первой на обряд крещения пошла с бабушкой внучка, потом ее брат. Они вышли смущенные, слегка взволнованные, но живые и невредимые. Настал мой черед. Монашка взяла меня за руку и повела, лаково уговаривая быть смелее. Наша бабуля скромно сидела у решетчатого окна и, казалось, дремала.
Батюшка подвел меня к купели и со словами: "Крестится раб божий Владимир", - смочил мою склоненную голову, надел на шею оловянный крестик, дал выпить из ложки что-то вкусное, перекрестил и благословил словом Божьим на долгую жизнь.
Меня поразило в самое сердце прежде всего то, что он откуда-то уже знал мое имя, - а ведь я родился в Михайлов день, и уж, по крайней мере, мог быть назван Михаилом - но он угадал правильно!
Долго раздумывать не пришлось, бабушка взяла меня за руку и вывела в народ, пред очи Божьи. Отстояв обедню, прослушав умные, но совершенно непонятные для детского ума проповеди, завораживающие душу песнопения, поклонившись всем святым, поставив свечки за упокой души наших отцов и родных тети Маши, мы вышли на паперть, радуясь свободе, ветру и свежему воздуху.
Закончили все дела, даже на карусели прокатились, купили нехитрые подарки и, поблагодарив нашу тетю, на следующий день попрощались с древней столицей Сибири, поплыли в свою, забытую Богом и судьбой деревеньку, не предполагая даже, ЧТО КРЕЩЕНИЕ ТОБОЛЬСКОМ БУДЕТ ПРОДОЛЖЕНО.
 
2006 г. г. Тобольск


 

Да, живой я, живой…


И всё-таки я счастливый или удачливый человек – рассуждал пацан, затачивая нож на большом вращающемся точиле. Камень крутил мой дружок. Он с удивлением взглянул на меня:
- Чё это тебя на философию потянуло, разве бывают счастливыми те, кто живёт в конуре и ест черт – те что, как мы с тобой?
- Ни чё ты не понимаешь в жизни, Лёнька! Вот посуди сам! Был со мной такой, оказывается, случай. Мне мама рассказывала, что когда я был совсем маленький, мы жили у бабушки. У нас загорелся дом, а я спал на полатях. Так меня из горящей избы смелая соседка вынесла. Все наши были на работе, я был дома один, Дом сгорел дотла, один фундамент остался да хозяйственные постройки. Теперь бабушка в бане живёт! Понял? Все говорили, что ребенку Всевышний покровительствует. А ты говоришь – философия!
А вот еще, помнишь, как мы с ребятами на коньках за тракторными санями катались? Не задавило же меня, когда я под них попал! Это, наверное, Бог спасает, или кто?
- Да ну тебя, какой Бог! Бога нет! И вообще ты пионер, а на Бога надеешься! Тебя спасает случай, или ты сам себя удачно спасаешь! В этом случае главное вовремя и правильно сгруппироваться, как нам говорил физкультурник в школе, и иметь голову на плечах, а не тыкву.
- Готово, хватит крутить. Ножик получился, что надо! Точи, Ленька, свой.
Я принялся крутить массивное точило. И тут к нам подошёл дядя Ваня. Он – инвалид. Во время войны ему фашисты оторвали правую ногу, поэтому он ходит с костылём – тростью. Но он может бегать, когда догоняет ребятишек и лупит кнутом за баловство. Мы с Ленькой его уважаем за доброе отношение к нам, безотцовщине. Какие он нам свистки, тележки и самокаты делал – все в деревне завидовали.
- Чем вы тут, ребяты, занимаетесь? Ножички точите! Понятно, видать, завтра на работу собираетесь? Дайте, я посмотрю, что у вас получилось. Ну и специалисты вы, все лезвия завалили!
Исправив наши промахи, сел на стоящий у точила берёзовый чурбак, отряхнул свои заношенные, привезенные с фронта, галифе, неспеша насыпал из расшитого татарскими узорами парчового кисета в газетный листок бумаги щепотку самосада, свернул самокрутку, и, вырубив огонь с помощью кресала, закурил.
Я к нему с вопросом: «Скажи, дядя Ваня, ты счастливый человек?»
Он слегка опешил от неожиданного внимания к его личной жизни, долго сидел молча, потом встрепенулся, поднял на нас свои черные раскосые глаза.
- Наверное, счастливый! Прошёл всю войну, остался жив и пока здоров! Ноги нет, но обещают протез сделать. Посмотрите, я у вас на свадьбе танцевать буду.
Помолчал, затянулся табачным дымом, почесал за ухом, тяжело вздохнул.
- Я думаю, что меня мать в рубашке родила. Расскажу я вам, дорогие мои, как мне Аллах помогает. Дело было на фронте, весной. Командир роты дает приказ разведать расположение батареи противника в раскинувшемся на холме селении. Только пробрались на окраину села, в цветущий яблоневый сад, как заработали немецкие минометы. Мы на землю. А на ней, не поверите, разбросаны взрывами несколько убитых наших бойцов. В лунном свете они, казалось, смотрят на нас. Мы с товарищем скатились кубарем в неглубокую воронку. Первые мины взорвались где-то далеко за садом. Через некоторое время- второй залп – и все стихло. Я медленно поднимаюсь, ощупываю себя, слава Аллаху – не зацепило, зову напарника, а он молчит. Подполз к нему, а он мертв, только струйка крови из виска медленно так растекается. Осколок мины на излёте оборвал ещё одну жизнь. Сколько таких нелепых смертей я за войну видел, прошагав до Праги, - и не перечесть, а сам остался живой. Так что я, пожалуй, счастливый человек! Удача, а может судьба или Аллах хранили меня в этой страшной мясорубке. Дай вам никогда такого не увидеть!
У Ивана нет семьи. Он работает на заготпункте и живет в каморке у проходной. Между делом шьёт и ремонтирует сбрую для лошадей – главной тягловой силы в организации. Азамат по национальности татарин и его мужики почему-то зовут Иваном, но он не обижается. Докурил самокрутку, тщательно затоптал окурок в землю.
- Завтра баржа придет за зерном, вы, ребятки, пораньше приходите на пристань, да с ножами будьте осторожны.
Вечерело. Облака стремительно неслись к западу, на закат солнца, принимая причудливые формы. Небо окрасилось пурпурным цветом. Тишина и покой. Мы тоже молчали. Даже не верилось, что завтра здесь развернется настоящая битва. Сотни людей, десятки лошадей различных пород и мастей, телеги всевозможных конструкций из ближайших деревень, колхозов и предприятий будут грузить зерно, собранное на не очень плодородных колхозных полях в ненасытные трюмы барж. Визг тележных колёс, смех и матерки мужиков, крики возчиков, обгоняющих друг друга, стоя на пустой телеге, смешается в какофонии звуков, сопровождающих такие массовые, иногда продолжающиеся непрерывно сутками, общественные работы. На берегу запалят большие костры, на которых в чугунных котлах бабы будут варить горошницу с салом. Я даже почувствовал этот одуряющий запах. Не торопясь, мы с Ленькой завернули свои перочинные ножички, попрощались со сторожем, пожелав ему доброй ночи, отправились по домам.
Ранним утром над рекой поднялся густой туман. Стадо коров с мычанием прошло по улице под щелканье кнута пастуха. Я тоже проводил нашу «Звездочку» на пастбище. От неё пахло парным молоком, чем-то свежим и природным. Корова оглядывалась на мои окрики, на хворостину, которую я, иногда поднимал, влилась в общее, пыхтящее на каждом шагу стадо и как бы растворилась в белом молоке тумана. Внезапно раздался протяжный пароходный гудок от пристани. Заведующий складом со своими помощниками помчался на дрожках встречать прибывшие баржи. Мы с дружком, перекусив чем Бог послал, поспешили на призывный гудок парохода.
День разгорался, солнце вскоре слизало туман, высушило серебристую росу на зеленеющей природе.
Во всей красе предстали перед нами буксир и баржи, окрашенные в красноватые оттенки. Строители с высокого берега устанавливали сходни на специальных бревенчатых опорах.
К пристани потянулись рабочие, подводы, груженные мешками с зерном, которыми лихо управляли подростки – возчики.
Мужчины из бурта или телеги укладывали мешки на весы, а затем с мешком на плече по сходням ныряли в темное чрево трюма ненасытной баржи, где мы ножиками резали мочальную вязку. Грузчики высыпали зерно – и бегом на берег за новой ношей. Ритм работы заметно усиливался по мере прибытия новых людей, оторванных от насущных дел в колхозе. К средине дня кто-то крикнул: «Перекур!» Вся эта колышущаяся, торопящаяся масса вдруг остановилась и расселась на мешках, как на импровизированных креслах. Живописная, я вам скажу, картина. Солнце било немилосердно, от усталости стучало в висках.
Мы с мальчишками задыхались от пыли, несмотря на платки, закрывающие нос и рот. Народ ахнул, когда мы вылезли из трюма, черные как черти, на палубу. Сбросив одежду, кинулись в воду. Какое блаженство! Снова взбирались на борт баржи, ухватившись за якорь или шину, подвешенную к поручням, и ныряли опять. Подключились к купанию и молодые грузчики. Вода кипела от копошившихся тел. Начали нырять с различными выкрутасами: кто головой вперед, другие – разбежавшись, более смелые с надстройки баржи ныряли в светлую прохладную воду Тобола.
А я решил нырнуть задом наперед. Ушел в хрустальную глубь воды, коснулся дна реки и, оттолкнувшись ногами, пошел на поверхность. Но…вместо поверхности ударился головой о днище баржи, вздрогнул. Воздух в легких кончался. Поплыл в одну сторону, другую, обдирая спину, везде дно баржи, покрытое ржавчиной и ракушками. А жить охота, надо успокоиться и думать. Сообразил, что если днище баржи опускается к килю, значит надо плыть в обратную сторону. Рванул на чистую воду и – о блаженство! – на последнем дыхании, теряя сознание, вынырнул у кормы баржи. Меня уже потеряли, ищут, бросили спасательные круги. Кто-то из мужчин схватил меня за руку и, ухватившись за круг, выплыл на берег. Вытащил меня на берег, бьет по щекам. Народ окружил нас, кричит: «Делай искусственное дыхание!» А я пришел в себя, посмотрел на всех осоловелыми глазами:
- Да живой я, живой…
С трудом  встал и, спотыкаясь, побрел вдоль берега реки. Ребята, сочувствуя мне, поддерживали за руки.
- Ничего… пройдет!
А на пристани закипела работа, и ребята бросились на свои рабочие места в трюме, в пыльный и жаркий ад.
Меня оставили в покое и я, отдышавшись, присел на берегу, вспоминая все перипетии едва не случившейся беды. Вот теперь я прошел все круги ада: огни, воды и медные трубы!
Черт возьми, может, действительно, меня постоянно сопровождает некий спасающий благодетель, делающий мою жизнь удачливой и успешной!

г. Омск 2005 г.
 

 

Сто Рож


Сто Рожегкая рябь на реке покачивает поплавки удочек, заброшенных подростком. Босой пацан в заплатанных брюках и рубашке на выпуск ходит от удочки к удочке, выбрасывая их резко из воды, чаще пустые, поправляет червяков, плюет на них суеверно, и снова закидывает. При этом ворчит: "И чего этим рыбам надо? Червяки свежие, подкормки полно…"
Пристань использовалась для погрузки зерна с хлебоприемного пункта "Заготзерно". При этом бывает всякое: то ветер сдует с транспортера пшеницу, то лента порвется. Бывало, и грузчики роняли целые мешки в воду. У берега нередко дно бывало покрыто слоем разнообразных хлебных деликатесов. Недаром над пристанью кружили все лето стаи птиц. А для речной рыбешки тут тебе и чайная, и ресторан…
Но вдруг поплавок самой ловчей удочки резко ушел под воду. Сердце у парня забилось. Вот она - удача! Подсекай!
- Ого! Там что-то крупное попалось!
Красноперка ярко блеснула на восходящем солнце и забилась на песке. Бросок - и рыба зажата в дрожащих руках. Начало положено. И пошло - поехало: от удочки к удочке - а рыба как будто торопится попасть в ведерко счастливого рыбака. На берегу у пристани нет никого, кто бы мог нарушить миг удачи.
Упарился от перебежек и волнения, пришлось оставить одну удочку, но с тремя крючками.
А активность рыбья не снижается, ловятся сразу на все три крючка, тут и окуни, и плотва, и ершики, и всякая другая мелочь…
- Надоела эта мелочевка, - шепчет парень. Но тут его внимание привлекла закидушка, привязанная к тонкому прутику на берегу. Подбежал, подсек, потянул… Ого - тяжело! И что-то резко водит тетиву удочки туда-сюда. Натянул и, не торопясь, стал подтягивать удочку, тетива которой сделана из шпагата.
У самого берега показалась спина какой-то видимо большой рыбины.
- Это, наверное, язь, - с надеждой шепчет рыбак.
На мелком месте рыба отчаянно рвется с крючка, вот сейчас уйдет! Мальчик бросается всем телом на рыбу, хватает ее и, прижимая к животу, выползает на берег.
Вот это рыба! Язь, всунутый головой в ведро с водой, так разбушевался, что других рыбешек вон повыбрасывал. Но это рыбака уже не волнует.
Между тем, солнце поднялось высоко. На небе ни облачка. По реке прошлепал плицами колесный грузовик, нарушая тишину гудками на поворотах. Речные чайки начали свою охоту на противоположном берегу, где песчаный плес напичкан их гнездами среди редкого кустарника на бугре.
- Да уж, жарко, пора купнуться, но сначала надо посмотреть, как дела на территории пристани, - подумал загорелый до черноты сторож. По земляной лестнице поднялся на высокий берег. Порядок полный. Ворота заперты, коровы и овцы пасутся вдалеке среди многолетних осокорей. Кузнечики заливаются в траве, прозрачные стрекозы совершают невероятные кульбиты в воздухе, разноцветные бабочки радуют глаза, уставшие от созерцания серой водной глади. Тишина, покой… Ни один звук не нарушает гармонию природы. Как говорят в народе: "В этот миг кто-то, наверное, родился". А, может, кто-то умер… Скучновато…
Кубарем скатился к реке, скинул штаны - и в воду. Работая саженками, потом отдохнув на спине, переплыл реку и раскинулся на песке, отфыркиваясь и потихоньку отдыхая от большого заплыва.
Солнышко мягко ласкало загорелое тело мальчишки, согревая и массируя лучами ультрафиолета. Блаженствуя, он пришел в умиротворенное состояние и заснул спокойным мальчишеским сном.
Резкий автомобильный гудок разрезал тишину над рекой, разбудил спящего сторожа. Тот стремительно бросился в воду, сердце от испуга и внезапной перегрузки так и выпрыгивало из груди. Переплыл, поднялся, не помня себя вверх, к воротам. Открыл. Бабы в кузове грузовика так и ахнули в голос: "Господи спаси, да он голый совсем! Ну и сторож!" - хохотали они, - "Смотри, свое хозяйство в спешке не потеряй!"
Парень со стыда, не зная, что ответить, со слезами на глазах сбежал с обрыва, оделся и забился в пещерку, вырытую им в высоком прибрежном откосе, где гнездились ласточки-береговушки.
Тут объявился дядя Степа, крикнул: "А ну, горе - сторож, иди-ка сюда!"
Нет ответа.
- Иди-иди, а то хуже будет! Сам виноват, никогда нельзя отлучаться со своего рабочего места. А то ведь как я тебя сторожем поставил - так и уберу.
Вылез из укрытия с виноватым видом, сопя носом, весь в слезах. Тот увидел, как парень сник. Приобнял. И спокойно: "Перемелется. А баб я успокою, чтоб языками не трепали. Но дисциплину соблюдай. Иначе уволю".
Он был главным на этой пристани, дядя Степа.
Вскоре, сделав свою работу, все уехали. А сторож остался со своим горем, тишиной, одиночеством и скукой, находя убежище в созерцании окружающей природы.
Река, ее свежая гладь, стремительный полет ласточек у берега, неумолкаемый стрекот насекомых, парящий высоко в небе коршун - все это создавало картину, благотворно обволакивающую душу и сердце этаким неземным покоем. Сел на обрыв, изгоняя из себя непоправимое горе.
- Как в деревне покажусь?! Засмеют! Но ничего, отобьемся, - успокаивал парень сам себя потихоньку, - скоро ребята придут, поиграем в наши обычные игры, здесь есть где разбежаться и спрятаться…
Левка, Ванька, Юрка, Ленька Иванов – недаром же меня называют «Сто Рож». Это сегодня я был один, а чаще нас много сторожит пристанское хозяйство. Вообще-то, жизнь у меня замечательная!
 
28.03.2006, с.Иевлево
 

 

Шиш в кармане


На заплот нашей сгоревшей усадьбы вскарабкался мой дружок Толька и заорал что есть мочи: "Санька! выйди ко мне, я что-то скажу, упадёшь, не встанешь!" Бабушка Анна, с трудом спускаясь  со ступенек амбара, проворчала: "Что ты кричишь, хулиган?" Толька слегка смутился, но продолжая с восторгом, выпалил только ему известную новость: "На реке у кирпичного завода стоит катер с баржой и всех зовут грузить кирпич. А парнишкам за погрузку 10 штук будут давать крючки для чебаков. Бабушка отпусти Саньку со мной!"
Бабушка не торопясь, пошла к бане, где мы жили после пожара.
- Ну, собирайся, внучек, может, что-нибудь заработаешь. А я уж не могу кирпич таскать.
Сборы были недолгими, и мы с Толькой рысью помчались к реке деревенской, покрытой пылью улицей, разгоняя кур  и сидящих на дереве воробьёв.
В голове проносились приятные видения желанного настоящего, стального крючка и целого ведра рыбы, пойманной на него. Одним словом - это осуществление голубой мечты каждого мальчишки тех послевоенных лет. Может ещё и серку жевательную дадут! Вот это да!
Действительно, у высокого берега разлившейся речки, стоял белоснежный катерок с деревянной, неказистой обшарпанной баржонкой, у которой и руль был деревянный, необычной формы. А привязан был драной веревкой к будке, похожей на уборную.
В этот год пришла большая вода и стояла почти до июля. Было затоплено всё вокруг. Приплыть в деревню можно было только лодкой. Я на днях тоже приехал к бабушке на огромном рыбачьем баркасе из большого села, где мы жили с мамой. Наша безымянная речка разлилась как настоящая река, и стала судоходной.
На территории кирпичного завода, казалось, собралась вся деревня, от мала до велика, с большими надеждами на заработок. В те годы колхозники в течение года на выработанные трудодни получали лишь продуктовые пайки на работника и членов их семьи. Денежные выплаты производились на общем собрании в конце года, при подведении итогов хозяйствования. Эти деньги в основном шли на погашение долгов и уплаты всевозможных налогов.
Мужики крутили свои самокрутки из вонючего, крепкого самосада, чесали затылки, хмуро обсуждали предстоящую работу и что можно за неё получить. Наиболее предприимчивые из них примеряли на спину деревянную «козу» для переноски большего количества кирпича за одну ходку.
Вздохи да ахи доносились до нас из группы женщин, стоящих отдельно на краю обрыва. Они недобрым словом ругали свалившуюся напасть с наводнением.
- Боже, как будем жить без коров, ребятишки без молока?! – ворчала тетка Марфа. – Огороды – и те затоплены до сих пор, а на пороге июль. Как будем зимовать без картошки?
- А вы что тут делаете? – закричала она на нас. Но бабы её останавливали: «Это же наши помощники – работники». Все дружно засмеялись.
Между тем закончился очень важный и нервный, как нам показалось, разговор между покупателем – молодым вертлявым парнем с катера и заводским бригадиром Василием Михайловичем о цене на кирпич, об уплате людям за погрузку.
Было смешно наблюдать за ними издалека, не слыша разговора, как они по-петушиному набрасывались друг на друга, хватали за рукава, расходились, потом снова схватывались. Парень бросал свою потрепанную кепку на землю, размахивал эмоционально руками, бил ими в грудь. Бригадир не выдержал такого накала эмоций, плюнул со злостью в сторону, махнул досадливо своей, не сгибающейся после ранения, рукой и пошел в сторожку, что-то ворча на ходу. Покупатель развел руками – и за ним. Судя по всему, он согласился с требованиями заводчика, и переговоры пошли на мирной ноте.
Шкипер с баржи объявил народу порядок, который надо соблюдать при погрузке судна, как будет учитываться кирпич и какова плата за каждый погруженный кирпич. Работа закипела.
Мы с Толькой чуть ли не бегом носили по одному кирпичу на баржу, путаясь под ногами у взрослых, полагая, что нам через десять раз выдадут желанную бирку. Люди работали без перекуров, торопясь заработать копейку. Казалось, по сходням непрерывно движется конвейер. Мужики загружали заплечную «козу» под завязку, так, что ноги подгибались, пот заливал глаза, рубахи у всех взмокли на плечах. Но, как всегда в ту пору, людям сообща работать нравилось, они подшучивали друг над другом, подгоняли, хотя сами падали с ног от усталости, торопили впереди идущих. Создавал рабочий ритм шкипер, лихо развернувший свою гармошку, и над рекой поплыли веселые ритмы всем знакомого «Яблочка». Полуденное солнце немилосердно било в голову, обжигало плечи, пауты с лёту впивались в плечи.
Кирпичный штурм закончился неожиданно. На вороном жеребце подъехал председатель колхоза Абрам Ильич. Он круто осадил коня, лихо соскочил, подошел к Василию Михайловичу, держа коня за повод. Поздоровавшись, спросил: «Что за кирпич получим?»
- Как договаривались, Абрам Ильич.
- Молодец!
-Когда закончите, отправляй женщин на дойку сразу. На лодках не скоро доберешься до стада. Я буду в правлении. Будь внимателен, чтоб не обманули при расчёте эти молодые ухари.
Конвейер снова заработал, но уже без уханья и шуток. Мы с Толькой с трудом таскали ноги. Наконец закончили погрузку, убрали сходни, катер отчалил от берега и шкипер помахал рукой всем на прощание.
Мы в растерянности, опустив голову и чуть не плача, подходим к бригадиру.
- Дядя Вася, а кто нам деньги даст? Обещали крючки для чебаков и серку.
- Какие деньги, какая серка? Какие вы еще наивные, все крючки уплыли в даль – дальнюю. Вырастете, будет у вас и работа, и крючки. За помощь спасибо!
С этими словами он дал нам по монетке, похлопал по плечам и подтолкнул к выходу.
Со слезами на глазах пошли мы молча, не солоно хлебавши, вместе с толпой до смерти уставших, но, по-своему, довольных заработком, мужчин и женщин.
 
2006,  д. Плавново
 

Воры вне закона


Как хочется быстрее стать взрослым, бесстрашным, необыкновенно сильным, хозяином своих желаний, своих действий, жить по принципу: что хочу, то и делаю! Кто из наших мальчишек не мечтает об этом, и не стремится к самоутверждению. А как это реализовать?
Как немедленно стать большим? Тут каждый выбирает свой вариант! Но самый, как нам казалось, доступный и распространённый – научиться курить.
Обуреваемые этими шальными, небезопасными мыслями, мы с братцем, вооружившись газетами и спичками, рванули по травянистой дороге в ближайший лес за речку Золотуху выкурить самокрутку. Накрутив папиросы типа «козья ножка» из сухих листьев, ковром покрывающих овраги и канавы, мы закурили. Прокашлявшись после первой затяжки, лежа на склоне, вырытой неизвестно кем ямы, блаженствуя, пускали дым изо рта и носа клубами и колечками. Началась жизнь совсем по- взрослому, во всяком случае, нам так казалось. Вели при этом неторопливый « мужицкий» разговор, но о своих мальчишеских делах. О том, что рыба на закидушки совсем не идет, что пора перемёты проверять, надоело каждый день огород поливать, коров встречать, да и вообще уж лучше быстрее в школу.
И вдруг как гром среди ясного неба: «А я-то думал пожар?» - воскликнул дядя, заглянув в яму, где мы покуривали ивовый лист. Мы бросились бежать в разные стороны, но дядя Степа был проворнее. Он догнал своего сына и всыпал ему запасённым березовым прутом так, что парнишка визжал, как поросенок. Несмотря на ранение, человек он был ловкий, весьма цепкий, от него далеко не убежишь. Расправившись с Юркой, он мне погрозил кулаком: «Имей в виду, и ты не уйдешь от порки!» И пошел на пристань по своим делам.
Да, мое наказание откладывается, но я-то знал, что мама обо всем узнает, и я получу свою долю наказания.
Но лиха беда начало! Страсть к курению не прошла, и мы отчаянно искали источник такой желанной отравы. Денег нам не давали, да и у родителей их было негусто. Кроме того, и в магазине папирос не купишь, их мужикам в те послевоенные иногда давали по талонам. Курили, в основном, самосад, табак, выращенный в своем огороде.
В таких «невыносимых» условиях мы жить не могли, и Юрка предложил оригинальный по простоте исполнения и дешевизне план.
- Мама хранит папкины папиросы «Пушка» в верхнем ящике комода и никогда его не закрывает. Давай попробуем взять по папиросе на вечер, сегодня в клубе танцы, вот мы
и попижоним перед девчонками.
Сказано – сделано! Как только родители ушли на работу, сестренок выгнали гулять на улицу. Осторожно, не дыша, открыли ящик, вынули пачку с папиросами, отогнули иголкой край и вытащили две папиросы.
- Вот и все, а ты боялся!
Но руки у пацана дрожали, ещё неизвестно, чем дело закончится? Так и повелось: надо покурить – лезем в комод! Мы помнили, что отец Юркин говорил: «Зачем вы, подлецы, травитесь листьями, уж курить, так настоящий табак».
Вот мы и нашли выход и пользовались без стыда и совести! Но сколько веревочке не виться, всему приходит конец. Как всякое преступление, это тоже раскрылось!
Дядя как-то поутру спрашивает тетю Лиду:
- Почему это, мать, в пачках папирос, что ты покупаешь, не досчитываю одну – две штуки.
- Не знаю, Стёпа, может, лишь в одной. Давай посмотрим. Ну, конечно, тут кто-то иголкой орудует, неужели наши дети? Надо понаблюдать за ними.
Когда в очередной раз мы пытались взять по папиросе, нас застукала Юркина мама.
- Ах вы, подлецы, - воскликнула она, и ремнем нас по заднице, по башке, по спине, по чему придется. Бьет и приговаривает со слезами на глазах:
- Вот вам за курение, за воровство, за обман. Отец вечером придет, ещё поддаст. Все ему расскажу, а то он уже и меня обвинял в недостаче папирос.
Мы обливались слезами, ревели в две трубы, прерывая плач клятвами: «Больше не будем!» Обессилев от порки, расстроившись от нашего рева, тетя села на табуретку, устало сложив на колени натруженные руки.
- Ну, что мне с вами делать? Вы уже и биты не раз, и разговоры безуспешные с вами вели, но уговоры на вас не действуют. Видимо, глупому человеку хоть кол на голове теши, бесполезно! Замолчите, хватит реветь, надо было раньше думать, когда планы воровские строили. Ещё раз замечу, голову оторву, все равно от вас никакой пользы, один вред! А теперь марш умываться и в огород – работать на весь день, и ты племянничек тоже. Может быть, так дурь курительная выветрится!
Молча умылись, взяли тяпки и грустно пошли в огород окучивать картошку. Тетя Лида, дав нам задание, ушла на работу с младшей дочерью.
Не знаю, может, такой педагогический прием оказал на нас неизгладимое впечатление, но мы с братом не курили и во взрослой жизни.

Май 2006, г.Омск

 

Новые Робинзоны


Река вошла в свои берега, оставив слой ила в пойменных низких местах, озерца, заполненные весенней водой. Очистились от воды гривы, поросшие мелкой травой. Мощные березы, вперемежку с ельником, зазеленели удивительно изумрудными, непорочно - свежими, только что родившимися листочками.
Проиграв в пух и прах в лапту, наша босоногая команда дружно собралась разорять вороньи или сорочьи гнезда.
- Эх, и вкуснятина эти вареные яйца, – вскрикнул кто-то из наших.
- Да не будите мой живот, жрать и без ваших слов хочется, - заявил Генка.
- На чем поедем? – задал резонный вопрос капитан.
- А лодки зачем? Ура! Вперед, на берег реки!
Отвязали плохо причаленную лодку, подобрали какое-то весло, доски, палки и, оттолкнувшись от берега, шайка искателей птичьего лакомства поплыла по речному простору.
Закрепив лодку за торчащие из обрыва корни на другой стороне реки, с криком и шумом поднялись на высокий берег.
На небе ни облачка, в лесу неумолкаемый гомон птиц, ласточки-береговушки без устали обустраивают гнезда в отвесном песчаном берегу.
Пробираясь по мелколесью, наткнулись на мелкие воробьиные гнезда, увидели спешащего куда-то ежа, который мгновенно свернулся в колючий комок, стоило до него дотронуться прутиком, шарахнулись от ужа.
Наконец вышли на поляну, где стали попадаться высокие деревья.
И работа началась. Каждый влезал на облюбованную березу с гнездом, искусно сплетенным из веточек, соломки и травы, вытаскивал из гнезда еще теплые яички, клал в кепку и скатывался вниз.
Незаметно прошли в погоне за вкусным обедом не один километр.
- Пора костер разжигать? Хватит грабить птиц, этак ни одного птичьего перышка в лесу не останется! – так мудро заявил Иван. Он старше нас и умнее, да еще и брат его заведует местным клубом.
Все положили яйца в его кепку, запалили костер и расположились вокруг: кто на пеньке, кто на бревне, а кто и просто на земле, усталые от опасного и тяжелого лазания по деревьям.
И вдруг порыв ветра заставил всех взглянуть на недавно голубеющее небо. С запада накатывалась грозовая туча, закрывая солнце. Зашумели, закачались верхушки деревьев, забеспокоились птицы, упали первые капли дождя.
Быстро разгребаем костер и высыпаем собранные яйца на горячую землю. Покрыв горячим пеплом и еще краснеющими углями будущий обед, все собрались под огромной елью, предвкушая скорую трапезу.
Ударил первый гром, ветер пронесся по поляне, раздувая костер. Начался неторопливый дождик, предвестник большого ливня.
Торопясь, разгребли снова костер, разобрали уже запеченные яйца и бегом в сторону реки.
Природа разбушевалась не на шутку. Шквальный ветер подгонял нас, молнии полыхали во все небо, дождь жестко хлестал по голове, заливая лицо.
В один миг все промокли, продолжая бежать, что есть мочи.
Выскочили на берег реки. На речном просторе волны, буйствуя, накатывались на берег, смывая все, что надежно не закреплено.
- Где лодка? – вскричал мокрый, замерзший до посинения народ, швыркая носами.
Нашли обломленный корень, за который была привязана наша лодка.
- Да, пообедали! У меня в кармане уже яичница – вздыхает Ленька. Кое-кто и слезу пустил. День склонялся к вечеру, а путь домой отрезан. Наш мудрец Ванька, не торопясь, вывернул карманы с раздавленными яйцами обтер, чем пришлось, потряс головой, как вымокший пес, и изрек спасительную фразу:
- Не нойте! Идем к парому, это всего километра два-три, а там как-нибудь договоримся с паромщиком. Согласны?
Что оставалось делать! Пошли под непрекращающимся дождем, спотыкаясь о корни, перелезая через упавшие деревья, переходя вброд неглубокие заводи, влезая на высокий берег в непроходимых местах.
Гроза уходила вдаль, погромыхивая где-то над нашей теплой деревней. Дождь прекратился. Холодный ветер обжигал наши мокрые тела. Есть хотелось так, что животы сводило судорогой. Промокшие, усталые добрались до паромной переправы, но паром оказался на другой стороне реки.
Забрались под деревянный навес, где стояла мирно дремлющая лошадь, запряженная в телегу с сеном.
Хозяин повозки к нам:
- Это откуда вас принесло, таких мокрых и сопливых?
- Ходили птичьи гнезда зорить, а тут дождь и ветер. Лодку унесло, домой надо, мамки дадут нам перца, – заговорили все разом.
- Да, вам не позавидуешь. Готовьте свои задницы для крепкого битья.
Мы замолчали. Что тут скажешь, виноваты. Ванька, как самый деловой, пустился в переговоры с возчиком:
- Помогите нам переехать на пароме, скажите, что мы с вами едем.
- Придется грех на себя взять, но и вам придется отработать.
Он заорал, поставив руки рупором так, что даже дремлющая лошадь вздрогнула:
- Эй, на пароме!
Из деревянной хибарки на пароме вышел паромщик в брезентовом плаще с капюшоном и ответил через жестяной рупор:
- Что орете, видите какая волна!? Ждите погоду.
Он махнул рукой и вернулся в свою загородку.
Мы замерзли окончательно, дрожь не унималась, все позеленели от холода. Мужик, видя наше состояние, заставил нас влезть на телегу под сено. Согревая друг друга, мы угомонились и заснули.
- Ну, пошла, застоялась, - услышали мы крики нашего спасителя. Колеса застучали по доскам въездного пандуса на паром. Мы затихли, опасаясь обнаружения паромщиком, но возчик выгнал нас из-под сена.
- Нечего лежать, помогайте паром тянуть, авось согреетесь!
Мы нехотя вылезли из теплого гнезда в холодный вечерний сумрак.
Ветер ослабел, волны еще продолжали несильно бить по бортам утлого судна. На небе высветились звезды. Взяли березовые ручки с прорезью, уцепились за трос, протянутый через реку и поплыли, не спеша, на заветный берег, где горел одинокий фонарь «Летучая мышь».
Мужики подгоняли нас, покуривая самокрутки, ведя неторопливый крестьянский разговор.
- Веселее, ребятки, быстрее дома будете, да и отработаете переправу..
Мы, пыхтя, тянули изо всех сил трос, который медленно перемещался по дальнему ролику, с одной стороны выходя из-под воды, а с другой снова ныряя в реку.
Наконец, причалили к помосту, помогли лошади втянуть тяжело груженую телегу на высокий берег и побежали следом за ней по грязи в свою деревню.
От грустных мыслей о встрече с родителями в столь поздний час хотелось как-то незаметно оказаться дома, избежать неизбежного наказания, поэтому шли, как на Голгофу, молча, выстраивая в голове вариант объяснения произошедшего.

28.03.2006, с. Иевлево

 

Сенокосная пора

 
Живописный обоз из телег тянулся по лесной дороге. Мужики и бабы устали от тряски, сидя по бровкам повозок.
Уже не слышно песен, безобидных шуток, лишь женщины тихонько судачат о нелегкой жизни, о малых детях, оставленных дома со стариками, о хлебе насущном. Вся эта экспедиция направлена  на общественный сенокос, который нынче организован на Большом лугу, за несколько километров от нашей деревни. Накануне заведующий заготпунктом с Александром Ивановичем ездили смотреть травы, договариваться с колхозом об аренде луга. Оказалось, что травы уже перестояли, надо начинать косьбу.
Собрали бригаду, необходимый инвентарь, взяли и нас, мальчишек, помощников взрослых. Наконец, мы почти у цели. Вдруг Николай, управляющий передней подводой, поднял руку: «Тихо, ребята, косачи токуют, продолжайте ехать, а я останусь».
Вытащил из-под сена малокалиберную винтовку, на ходу слез с телеги и, не торопясь, пошел к большой раскидистой березе, стоящей в стороне от дороги.
Мы с братом рванули к нему, нас мужики остановили: «Испортите охоту, сидите смирно!»
Раздался выстрел, и с шумом, ломая сучья, убитый глухарь-косач упал под ноги охотника.
Вторым выстрелом была подбита еще одна сизокрылая птица, и только тогда стая взлетела с дерева, где кормилась в жаркий полдень. Николай подхватил жирную добычу – и бегом к своей медленно движущейся каурой лошади. Мы за ним – хотелось увидеть всю прелесть оперения еще недавно живой, непуганой птицы. И было на что посмотреть! Размах крыльев около метра, черные с отливом перья которых впечатляли. Хвост, как бы собранный из отдельных, отливающих синевой серпов, ярко-красные надбровья глаз гордо поставленной головы – всё это создавало величественную картину разукрашенного короля птичьего лесного царства.
- Ну что, пацаны, будет сегодня у нас знатный обед, если бабы постараются. А вам – перья для игры в индейцев.
Остановились на берегу большого озера, поросшего по берегам камышом и осокой. Мужики занялись устройством балагана, используя брезент, подручный материал, женщины принялись готовить обед на разгоревшемся костре, нам поручили распрячь лошадей и выкупать их на другой стороне озера.
Старики пошли обходить луг, делать прокосы, определять объем работы.
Мы, набросив попоны на спины лошадей, поскакали к месту водопоя и купания по заросшему ивняком берегу водоема. На полном скаку направили лошадей в озеро с пологого песчаного берега и с ходу нырнули в незамутненную воду с коней, когда они резко остановились по грудь в воде. Наплававшись вдоволь, собрав букет белых водяных лилий, занялись чисткой лошадей, которые уже напились и мирно подставляли нашим ребячьим рукам шеи и бока. Мы поливали их озерной водой, смывая пыль и грязь с боков, хвоста, гривы. Лошади благосклонно оглядывались на нас, подергивая кожей, пофыркивая благодарно. Блестящие бока лошадей отражали солнце, как зеркало, когда их выводили за уздечки из воды. Хвосты при этом непрерывно хлестали по бокам, отгоняя надоедливых паутов и тучу комаров, которые и нас отчаянно жалили.
Не выдержав такого нападения, мы помчались к оборудованному стану, где был устроен дымокур для лошадей. Кони, отчаянно размахивая хвостами, стремились в дымовую завесу от гнуса. Мы накосили лошадкам свежей травы с визилем, и они с аппетитом похрустывали, потряхивая ушами. Прозвучал гонг. Народ потянулся к импровизированной кухне, где поварихи уже подготовили кулеш из свежеразделанных птиц. Пообедав и отдохнув, все пошли на обширный луг с косами на плечах, где по отмеченным прокосам мужики один за другим замахивались литовками, срезая заметно отвердевшую от перестоя траву. Мы с пацанами включились в косьбу последними, с трудом догоняя уходящих косарей, оставляя нередко «петухов», уменьшая ширину прокоса.
К середине прокоса рубашки стали мокрыми от пота, хотелось пить, голову пекло надоедливое солнце, а на небе не облачка. Но дядя Степа, замыкающий ряд, не давал нам передышки, иногда вскрикивая
- А вот я вам, ребятки, пятки подрежу!
Мы удивлялись его силе и сноровке. У него не работала левая рука после ранения на войне, и он вынужден был черенок косы привязывать к руке платком и так работал наравне со всеми. Мы понимали, что для этого надо иметь недюжинную силу воли, завидовали, гордились, старались быть, может, не похожим, но достойным косить рядом с таким мужчиной.
Прокос за прокосом уходила бригада от стартовой черты. Все постепенно вошли в заданный ритм косьбы, и мы косили ровнее, без «хвостов». В конце прокошенной полоски, как бывалые мужчины поднимали «литовки», обтирали их только что скошенной травой, вынимали из карманов оселки и подправляли затупившиеся лезвия кос. Бросив инструмент на плечи, не спеша, шли по своему прокосу к очередному рядку, как настоящие косари. Мужики подтрунивали над нами.
- Ну, что кишка тонка догнать нас? Это вам не с девками в клубе баловаться. Учитесь работать до пота, на старость кусок хлеба всегда заработаете!
Мы молча, не огрызаясь, плелись на  очередное испытание, иногда накидывали платок на болотную лужицу, чтобы выпить хотя бы глоток воды.
Народ снова с шутками:
- Вот попьете водички болотной, козленками станете или перепелкой, видите вспорхнула, это кто-то в прошлом году здесь воду попил и птицею взлетел!
Казалось, сил осталось лишь на то, чтобы дойти до начала прокоса. Но пока шли, взбодрились, и косьба разгорелась с новой силой.
День клонился к вечеру. Глубокие тени легли на землю от деревьев, солнце немилосердно палившее нас днем, садилось в облака, подкрашивая их пурпурным цветом. От озера тянуло свежим ветерком, который принес запахи готовки на костре будущего ужина. Захотелось что-нибудь съесть. Мальчишки тихонько заворчали:
- Пора заканчивать, вон уже солнце садится.
Но дядя Саша был неумолим:
- Ничего, ребятки, еще пару заходов и тогда будем шабашить. Ночь длинная, выспитесь, отдохнете на свежем воздухе. Завтра вы будете, как новенькие.
Прошли последние десятки метров с косой в руках и услышали команду:
- Теперь, шабаш!
Идем к озеру, болит все: руки, ноги, шея, спина, голова. Кажется, ты избит, изранен, перемят чем-то тяжелым. Казалось, каждый палец, каждая косточка, мышца выработали свой ресурс. Пока умывались озерной водой, разбирали свои нехитрые пожитки в балагане, поили лошадей, темнота неожиданно окружила нас.
Ужинали при свете разгоревшихся костров – кто за временным столом, кто на охапке сена, кто-то нашел себе место для ужина на телеге.
Нам, пацанам, от усталости, оказалось, и есть-то не очень хотелось. Некоторые уже дремали с ложкой в руках.
Наконец, доели свой ужин, рухнули в уголок огромного балагана на свежее сено, пахнущее изумительным терпким запахом разнотравья, и тут же уснули под призывы птицы «Спать пора!», под непрерывное кваканье болотных лягушек, родной сибирский говорок уже отдохнувших косарей.
Меня всегда удивляла невероятная способность русского человека восстанавливать силы после многочасового, на грани возможного, крестьянского труда. Человек совсем недавно с трудом волочил ноги, не разгибал спины, глядя на мир затуманенным взглядом смертельно уставшего человека, у которого одно желание упасть и умереть. Но проходит совсем незначительное время – и человек как бы обновляется, восстанавливается энергичность и остроумие, проявляются все общечеловеческие качества, человек готов к общению, шуткам и забавам.
Такой трудовой общественный подъем присущ, вероятно, обществу, которому тяжело живется, не хватает самых элементарных условий и средств для удовлетворения насущных потребностей.
Человеку нечего терять, кроме права на труд, труд тяжелый, изнурительный, труд на износ, но объединяющий людей, как гравитация во вселенной.
При этом, безусловно, терялась гуманитарная составляющая, прежде всего интеллектуальная, духовная потребность, ведь не хлебом единым жив человек.
Но этот пробел в воспитании мы восполняли общением с природой, с ее постоянно меняющимися красками, запахами, на первый взгляд не заметно приходящими утренними и вечерними зорями, закатом солнца, окрашивающего небо, голубым ликом восходящей луны и мириадами мерцающих звезд на ночном небе, которые отражались в неподвижной глади озера, создавали фантастическую картину театральной декорации. И ждешь, когда зальют своим светом сцену прожектора, и выйдет из водной толщи сказка, где все персонажи – это наши люди, но и не наши. Потому что вместо обвислых брюк на мужиках подтянутые бриджи, а заплатанные рубахи – шелковые, всех цветов радуги, сорочки. Фраки, кринолины, короны и диадемы с бриллиантами, блеск дорогих нарядов на женщинах создадут феерическую картину неведомого для нас спектакля о красивых людях труда. В нем труд и праздность создают гармонию бытия. Как писали классики, человек родился не для того чтобы трудиться, но трудится, чтобы жить по-человечески.
Сон это или явь – трудно понять. Скорее, осмысление давно забытого события, лично пережитого, опробованного жизнью, испытанного, предопределенного судьбой, суровым временем. И вдруг: «Подъем!». Оказывается уже утро, солнце осторожно проникает сквозь щели балагана. Так не хочется вставать из теплой травяной постели. Но стук  молотка, отбивающего косу, разговоры мужиков о погоде, похрапывание пригнанных из ночного лошадей, заставляет нас вылезти из нагретого гнездышка.
- Ну, вот и рабочий класс поднялся, пришло время начинать работу – шутят старики, затачивая наши литовки.
А солнце лишь окрасило своими лучами верхушки деревьев, обильная роса омывает наши бродни. Плеснули водой в лицо и пошли, не спеша, с косами за мужчинами на недокошенный луг.
- Не унывайте, ребята, с утра – роса, трава мягкая, не жарко, сил накопили за ночь. До завтрака еще поллуга смахнем, а потом будем отдыхать. Да и озеро пора осваивать бредешком! – Так рассуждая, добрались до последнего вчерашнего прокоса, и работа пошла в прежнем порядке.
Привычные, почти автоматические движения рук, ног, ритмичные, динамичные проскальзывания кос справа налево с легким глухим звуком «Вжик, вжик», правка бруском лезвия в конце прокоса, некое подобие отдыха во время перехода на новый рядок, уже не были столь утомительны, как в первый день. Это была настоящая мужская работа, слаженная, требующая внимания и сноровки, да и физической подготовленности.
На вечерней зорьке мы с мужчинами пошли неводить на противоположный берег озера, где были песчаные, не заросшие травой плесы.
После жаркого, наполненного непростой работой, дня с удовольствием купались, тянули невод под руководством дяди Саши, который все знал и умел в крестьянском деле.
В трудах и заботах прошли три дня, дни испытания на выносливость и силу.
С утра, прокосив делянку, позавтракали и, передохнув, приступили к самому ответственному, завершающему этапу заготовки сена. Только просохла утренняя роса, женщины начали сгребать сено граблями в валки, мужики формировали копны, а нам досталась самая веселая работа. Запрягли лошадей в сделанные стариками волокуши, и рысью к дальней копне. Подведя волокушу под копну, везешь ее к будущему стогу, где наиболее опытные мужчины во главе с Александром Ивановичем начали формировать основание стога. Одна, две, три, пять копен – вот и фундамент, а дальше надо, умело распределив силы, с помощью троерогих вил, захватив почти целую копну, подать ее на стог, где умелая вершинница укладывала пласт сена так, чтобы стог не развалился, не промок в дождливую пору, сохранял до зимы природную свежесть летнего разнотравья. Последний пласт, поданный Николаем, как шапкой прикрыл верхушку стога. С помощью виц, связанных на макушке достаточно высокого сооружения, еще раз скрепляется это хранилище природных витаминов. Небольшой перерыв на обед, и работа закипела снова, пока стоит хорошая погода. Под вечер северо-западный ветер пригнал совсем ненужные нам тучки. Силы были на исходе, но все спешили закрыть очередной стог.
Закончили работу до дождя и, собрав инструмент, заторопились на стан, под надежную брезентовую крышу нашего временного дома.

2001 г.


 

Вот это Паскаль- это кто?


    Занесла нас с Игорем - учителем химии  судьба, а скорее госкомиссия по распределению молодых кадров в школу, что на Севере нашей области. Школа, как школа, построенная в довоенные годы по типовому проекту из толстенных сосновых брёвен, единственная на весь посёлок.
С большим радушием встретили педагоги, особенно Николай Иванович- директор школы, которая пока оставалась единственным очагом культуры в посёлке, недавно получившем статус райцентра. Как мы вскоре убедились, в школе работали неординарные, увлечённые педагогикой, преданные Северу люди. Одна Вера Матвеевна - завуч школы, праправнучка декабриста Свистунова всю жизнь живёт и работает в Среднеобске. Человек энциклопедических знаний, знаток европейских языков, она явилась для нас уникальным наставником - универсалом. Оказалось, что люди на Северах, как они говорили, должны быть стойкими, жизнелюбивыми, самодостаточными, чтобы выжить в суровых сибирских условиях, выстоять в сорокаградусные морозы с метелями, которые неделями заметают всё вокруг, с зимой, длящейся почти девять месяцев и по нескольку месяцев в году не видеть солнца в Полярную ночь. Тут жить не каждому дано, недаром педагоги так часто покидают школу, проработав год, два на отработке, как нефтяники на вахте.
 
В школе всю первую четверть не преподавались физика, химия, иностранные языки, поэтому так рады были нам все, даже ученики. Долго присматриваться нам не пришлось, школа такой организм, который затягивает в работу стремительно, не давая опомниться. Мне пришлось со старта работать в две смены, к дневным добавили ещё и вечерние классы. Калейдоскоп лиц, фамилий, характеров, учебников и тетрадей таков, что иногда в голове образовывалась путаница. За неделю окончательно вошли в общий ритм школьной жизни, хотя всевозможные неурядицы с учениками из-за недостаточного опыта в педагогических премудростях приводили порой к комическим ситуациям.
Иду однажды по коридору в шестой класс, слышу за поворотом кто-то вскрикнул: "Пацаны, Паскаль к нам на урок идёт, разбегайтесь!"
Вхожу со строгим видом в класс, ничем не выдавая того, что слышал свой псевдоним, придуманный кем-то из ребят. Надо сказать, на мой взгляд в этом видении моего образа что-то есть. В моём представлении Паскаль чем-то напоминал чудака Паганеля, тощего, как говорит моя невеста нечто тонкошеее, небрежно одетого, вечно озабоченного постановкой очередного эксперимента, как я.
Ребята, устроившись за партами, с хитринкой поглядывают на меня, мол как ты среагируешь на обзывалку. Невозмутимо поздоровался, разложил на столе принесённые пособия, открыл классный журнал и улыбнувшись, произнёс: "Начнём, однако, урок, повторим закон Паскаля. Кто у нас самый знающий, похоже даже знаком с самим великим французом Паскалем?"
Класс дружно повернулся в сторону Сашки Угрюмова, который сидел у окна. За окном в полярной ночи заиндевевшие деревья и снежные сугробы подсвечивались электрическим светом из классных окон.
- Я так понимаю, что Саша у нас самый пытливый и подготовленный, прошу к доске.
- Почему я? - вскочил со своего места мальчик и набычился, покраснев до кончиков волос. Я давно его приметил, уж очень он был активен, непоседлив, досаждал педагогам на уроках без меры, учителя его в свою очередь тоже постоянно наказывали.  И внешность у него тоже была примечательна. Шапка рыжих до красноты волос, веснушки на его овальном лице рисовали образ Ивана- дурака из известной сказки Ершова "Конёк-горбунок".
- Давай, давай, дружок, напомни нам, чем этот Паскаль прославился в физике? Кстати, можешь опыт показать. Вот шарик, его так и называют шар Паскаля. Помнишь, я его на прошлом уроке показывал?
- Да, помню, но не помню, что этот человек открыл. Ставьте уж сразу двойку.     
- Иди сюда. Вместе с ребятами тебе поможем.
В классе лес рук, многие хотят ответить, напряжённость первых минут незаметно спала, у всех появилось желание ответить. Наш рыжик, запинаясь нога за ногу, переваливаясь с боку на бок, вышел к столу. Не говоря ни слова, налил в шар слегка подкрашенной воды и поднял прибор над головой.
- Подожди, Сашок, ты что хочешь показать?
- Как что, закон Паскаля.
- Но ты сначала поясни, что мы будем наблюдать?
- Чё тут наблюдать? Как нажмём на поршень, так вода польётся во все дырки.
- А почему?
- Я почём знаю. Вон Люська вечно всё знает, её и спросите.
Ребята в классе от нетерпенья начали подниматься с мест, чтобы подсказать незнайке о чём идёт речь. Пришлось прикрикнуть, усадить всех за парты.
- Люда, сформулируй закон, открытый учёным Паскалем.
Девочка, со всё ещё поднятой рукой, вскочила из-за парты и затараторила: "Давление, производимое на жидкость или газ, передаётся по всем направлениям одинаково, это и есть закон Паскаля".
- Теперь повторим всем классом. Саша, ты запомнил, что мы повторили хором?
.
- Дураку ясно: закон Паскаля.
- Сформулируй.
- Можно, я лучше покажу? Если я надавлю на поршень, то его давление через воду передастся во все части шара и она польётся во все стороны.
И он, нажав на поршень, направил струйки воды на девочку, сидящую за первой партой.
- Берегись, Люська!
Она, закрыв лицо руками, заплакала. Я остановил горе экспериментатора, отправил пацана в угол за печку, оценив его ответ.
- Двойка за ответ, за опыт и поведение.
- Я же не хотел отвечать, зачем вызвали?
- После уроков всё выучишь и ответишь за все проделки по полной программе. А теперь, ребята, продолжим урок.
Решив несколько качественных задач, вспомнив случаи из  жизни, объясняемые законом Паскаля, и не заметили как закончился урок, о чём нас оповестил неожиданный звонок. Звонок прервал меня на самом интересном месте моего рассказа об удивительном французе, энциклопедисте своего времени. Попрощался с ребятами, пожурил Сашку и возбуждённый, измазанный мелом пошёл в учительскую передохнуть подготовиться к встрече с десятиклассниками.
                                                 

 
 

Шахран


 

Часть1. Посвящение

 

Теплый отглаженный пионерский галстук приятно грел шею, когда я повязывал его перед уходом в школу. При этом я испытывал необыкновенный подъем в этот первый сентябрьский денек. Чистая рубашка и отглаженные брюки, впервые купленный новенький портфель поднимали праздничное настроение.
Хотелось быстрее оказаться в школе, встретиться с друзьями после долгих летних каникул. "Наверно, и учителя соскучились по нашему "брату" - думалось мне, и эти думы тоже торопили меня окунуться в общем-то не всегда радостные школьные будни.
И все потому, что мне нравится учиться. Сам достаточно скучный процесс решения задач, заучивание стихотворений, написание диктантов, изучение географических и исторических фактов делали мою жизнь более интересной, насыщенной событиями, обогащающими наш убогий быт, часто с привычными уже матерками круг общения.
Школа представлялась мне как праздник, где всегда есть место и для моих интересов. С такими радужными мыслями я шел в школу по кромке ' обрыва, откуда открывалась пойма реки с блюдцами небольших озер, гривами, поросшими травой и кустарником, где паслись одинокие лошади, небольшое стадо овец мирно щипало траву.
Вдалеке серебрилась река, на которой мы проводили не мало времени летом. Во дворе школы, поросшей травой конотопкой, уже волновалась шумная ребятня. Вдоль забора громоздились поленницы березовых, как говорили веснодельных, дров, у конюшни запряженный в дрожки стоял наш любимый конь Серко. Около него суетились мальчишки. Давали ему, кто кусочек хлеба, кто пучок тут же сорванной травы. Серко благодарно все это принимал и хрустел желтыми зубами, звеня удилами. Он был единственный тягловой силой в школе, когда надо привезти что-то по мелочи. Мы с удовольствием иногда ездили верхом в ночное.
Подошел к группе ребят из нашего класса. Все слегка озабочены переменами в нынешней школьной жизни. Ведь мы, перейдя в 5 класс, как нам сказала наша учительница Надежда Петровна, будем учиться у многих учителей по сложным предметам.
Тут к нам подскочил Юрка с криком:
-      Ну, что нос повесили, пойдемте играть в догонялки.
Посчитавшись, все бросились в рассыпную, кроме девчонок, которые всегда сторонились от наших подвижных игр и с ними остался скромный паренек с раскосыми черными глазами.
Только мы разыгрались, на крыльце появилась группа учителей.
К нам подошла белокурая симпатичная, скромно одетая женщина с табличкой "5 класс" и позвала пятиклассников. Подошли к ней с осторожностью, подхватив свои портфели.
-      Детки, я буду вашей классной руководительницей, звать меня Таисия Павловна, запомните. Я буду с вашим классом до выпуска. Я надеюсь, что народ вы уже большой, дисциплинированный, достаточно образованный. Даже экзамены сдавали.
Сделав перекличку, она обратила внимание на того паренька, который с девчонками остался во время нашей игры.
-      Это наш новенький ученик Иванов? А звать-то тебя как, Иванов, у меня в этой тетрадке не записано. Тот, скромно опустив свою стриженную голову, ответил с легким акцентом:
-      Ленька.
-      Вот и прекрасно, Леня! А вас, мальчики, предупреждаю, не хулиганить, помогите ему. В новой школе все так непривычно. Ты в какой школе учился, Леня?
-      Мы приехали из другой области.
Учительница погладила его по голове и обратилась ко всем:
-      Сейчас придет директор, он тоже человек новый в нашей школе, звать его Владимир Степанович. Скоро будет линейка.
Тут прозвонил звонок. Все выстроились в не очень стройный порядок. Вышел директор.
-      Здравствуйте, ребята.
Все с азартом ответили, даже воробьи, сидящие на соседнем дереве с шумом вспорхнули.
-      Здрасьте!
После поздравления директора под звон бронзового колокольчика все разошлись по кабинетам нашей родной деревенской школы.
На большой перемене семиклассник Жорка со своим верным дружком как вихрь ворвался в наш класс со словами:
-      Пацаны, все ко мне!
Мы нехотя подошли к нему, зная крутой характер старшеклассника. Он может подзатыльник дать, если не послушаешься.
Жорка был в деревне известный человек среди ребятишек. Он возглавлял команду некурящих. Ребята постарше рассказывали, что у них есть штаб где-то в лесу. А в заброшенной церкви, которая примыкает к зданию школы, собиралась Жоркина команда осенью и зимой.
Вообще-то церковь использовалась колхозниками, как склад для семенного зерна. Она была основательно разрушена. Крест с центрального купола много лет валялся на земле, колокола исчезли давно. Купола
покрылись ржавчиной, окна выбиты. Только воробьи да голуби жили в разрушенном людьми и временем храме Божьем. Ребячий народ давно освоил некоторые церковные места. В северный и южный приделы лазили покурить махорки, по верхнему ярусу самые лихие пацаны разгуливали безбоязно, навевая ужас школьным учителям. Пытались нас наказывать, но разве есть такая сила, которая может остановить "вкушающего" запретный "плод".
Жорка обратился к нам, когда мы сгрудились вокруг его, приглушенным голосом.
-      Вы, пацаны, уже большие, в пятый класс пошли, пора в мою команду вливаться. Наша команда ослабла, ушли ребята, закончив 7 классов в прошлом году.
-      Сегодня сбор команды в 6 часов вечера в церкви для тех, кто не курит. Иметь с собой ножик и свечку или лучину. Будем вас посвящать в наше общество. Мы загалдели.
-      Нас мамки не отпустят, заставят что-нибудь дома делать. Да еще и коров надо встречать, где свечку взять, да и ножички не у всех есть.
-      Да остановитесь вы, вот затрещали. Вы договоритесь, у кого что есть, тот и возьмет, да еще моток веревки или шпагата потребуется.
-      А мамку уговорите или наврите что-нибудь по мелочи.
Зазвонил бронзовый колокольчик в руках тети Насти, Жорка с ординарцем побежали в свой класс, а мы в раздумии расселись по партам, черные крышки которых еще пахли свежей краской и не были поцарапаны, не залиты чернилами, поэтому имели необычайно праздничный вид. На уроке не сиделось, хотелось немедленно обсудить, что там на сборе будет. Это тебе не то, что пионерский сбор, где бьют барабаны, звучит горн и все остальное обычно и чаще скучно. Что-то будет! Говорят, в подвале церкви бывают привидения, там кого-то расстреливали в гражданскую войну.
В следующий перерыв все мальчишки класса собрались у туалета во дворе, и тут Ленька Иванов ошарашил всех предложением:
-      Можете не суетиться у меня есть настоящий фонарик и ножичек, я думаю, их на всех хватит.
-      А у меня веревка найдется - выскочил Валька, - правда мочальная, но я думаю пойдет.
Тут все дружно застрекотали, у кого что есть. А Петька-суслик предложил даже керосиновый фонарь у мамы взять, с которым она вечером корову доит. Сговорились встретиться вечером и побежали на призывный звон колокольчика в класс.
У меня все больше поднималось волнение от необычного предложения о встрече. Не было у нас дома ни ножа, ни свечки, да и веревка (один грех) вся в узлах. Правда, у мамы на полке стоял десяток фонарей "Летучая мышь", которые она готовила каждый день рабочим ночной смены. Но как их взять без разрешения. Убьет! Да и, вообще, как
посмотрит она на этот сбор. Пока шел до дому я задумался, что не заметил Леньку. Он догнал меня, положил руку на плечо. Я вздрогнул.
-      Не бойся, это я!
Оказывается он жил в соседней халупе-избе на "курьих ножках".
Пока дошли до дома, я узнал, что они с мамой приехали из соседнего района, что в их деревне школы не было, и он учился в соседнем селе, а жил там в интернате.
-      А экзамены в 4 классе вы сдавали? - спросил я товарища-попутчика.
-      Сдавали - как-то не очень уверенно, кисло произнес Ленька - даже ботанику, какие-то там пестики, тычинки, цветочки-лепесточки. Девчоночьи эти дела! А мне нравится что-нибудь строить!
-      Не скажи. Ты хоть знаешь, какие травы, деревья бывают и у нас в лесу растут. А фрукты ты пробовал хоть раз.
-      Да не ел эти твои фрукты, мне бы сейчас хлеба пол буханки, а ты мне фрукты. Не ел и не хочу всякие там груши, яблоки. Правда слышал, что бывают и рапорты и шахраны и какие бери.
-      Дурак, ты Ленька, все перепутал. Не рапорты, а апорт, не шахран, а шафран.
-      Какая разница тебе, как назвать, все равно я даже запаха этих яблок не знаю.
Так рассуждая мы дошли до дома, договорились о встрече в церкви и разошлись по домам.
Дома и уроки на ум не шли. Все думы о тайной вечерней встрече. Я боялся сказать об этом маме, как мне уйти из дома, чтоб не дали мне какую-нибудь неожиданную работу.
Между тем, часы-ходики отбивали час за часом, волнение накапливалось, даже руки начали слегка подрагивать и потеть.
В полшестого в комнату влетел Ленька.
-      Ты еще уроки не сделал, а я уже давно все в сумку сбросал. Сколько можно такой ерундой заниматься в первый день!
-      Ты знаешь у меня в голове "каша", я ни че запомнить не могу.
-      Ну и брось ты эту канитель. Смотри, я свободный человек на сегодня. Все что обещал спрятал в сараюшке. Пошли.
-      Ты знаешь я маме не успел сказать, сначала побоялся, а теперь она ушла в стайку.
-      Вот и хорошо, что ее нет. Побежали.
Под таким напором я сдался, и мы, закрыв дверь на защелку, тихонько подались искать приключения на свою голову.
Как советовал Жорка, мы старались незаметно подойти к церкви со стороны огородов с картошкой. У стен густые заросли конопли, полыни скрывали лаз, забранный кованной решеткой. Тишина, только голуби где- то в верхних ярусах воркуют, да со стороны МТС слышится монотонный рокот трактора.
-      Где ребята? Они что нас обманули?! И тут внутри подвала церкви что-то грохнуло. Мы вздрогнули и присели в зарослях. Из окна выглянула черная рожа, сверкая белками глаз. Голова чихнула, плюнула, кирпичом ударила по решетке и начала вылезать наружу. Нам хотелось убежать, но голова заговорила человеческим голосом.
-      Слышали, как рвануло? - сиплым голосом Ивана заговорил вылезший - патроны к ружью заряжали дымным порохом, а тут как даст. Хорошо, что глаза не выбило. Жорка, иди на воздух, тут пацаны пришли!
-      А пожрать принесли?
-      Нет, вы же не говорили.
-      Ну, ладно, а где остальные?
-      Не знаем, но придут еще.
Жорка тоже вылез, глубоко вдохнул свежий, вечерний воздух, посмотрел хмуро на нас.
-      Что стоите столбом, бегите за водой, видите человеку плохо.
Он кивнул в сторону Ваньки, который сидел на ржавом кресте, охватив голову руками. Мы рванули во двор школы, где был колодец. Нас ребята остановили
-      Возьмите банку, во что будете воду набирать. - Испытатель умылся, выпил воды, пришел в себя, явно повеселел и обратил внимание на нас.
-      Готовьтесь к испытаниям. Сейчас начнем. - В это время зашуршала трава, через заросли прорвались еще трое пацанов, а Петька-суслик тащил фонарь.
-      Все пошли в штаб.
Пробираясь в полной темноте цепочкой в след за командиром, наступали на камни, проволоку, продирались через узкие отверстия, собирая паутину со стен.
Наконец в конце коридора показался желтый мерцающий свет из отдаленной комнаты.
Посреди комнаты на камне стояла догорающая свечка, в воздухе витал устойчивый запах пороховой гари. Расселись по стенкам, кто на камне, кто на корточки, другие просто стояли.
-      Ну, суслик, зажигай свою "мышь", - дал команду Иван.
-      У меня спичек нет.
-      Вот дал Бог сопляков, давай я зажгу. - От разгоревшегося фонаря в подземелье стало светло, как днем.
-      Вы все готовы пройти испытание, - говорит нам Жора-командор.
Дрожащим голосом, но дружно все согласились.
-      Кто самый первый, самый смелый?
-      А что надо сделать?
-      Сделаем на левой руке метку - татуировку и дадим всем имена.
Вызвался Ленька - Давай, коли!
Протянул руку и закрыл глаза
-      Ты откуда такой смелый?
-      Да вот с мамой приехал из другой деревни. Зовут ее Варвара, - заволновался паренек. Деревня татарская, он чуваш по национальности и говорил, что жить им там не нравилось, у матери работы не было, поэтому приехали сюда.
-      Как тебя звать-то, маленький, ты наш?
-      Ленька.
-      А как тебя народ дразнил?
-      Не знаю.
-      Ну ты даешь, у нас каждый пацан имеет имя в команде.
Тут я высунулся:
-      Давайте назовем его Шахраи. Он яблок никогда не ел так пусть носит имя не Шафран, а Шахраи.
Ленька:
-      Пусть будет, но зачем дразниться?
Все захохотали: "Переживешь!"
Ванька вынул из-под камня тушь, иголку, воткнутую в катушку с белыми нитками, обжог иголку на свечке, помазал руку Леньки-Шахрана тушью и без предупреждения ткнул иголкой в руку испытуемого.
Он вскрикнул от боли, зажал ранку и со слезами на глазах забился в угол.
-      Ну и дохлый вы еще народ, орете и плачете от такого пустяка.
У меня зуб на зуб не сходился, к такому повороту событий я был не готов. Хотелось убежать куда глаза глядят, но куда тут уйдешь! Для меня каждая прививка в медицинском кабинете была не преодолимым испытанием. Я старался в такой день заболеть, исчезнуть, провалиться сквозь землю, стать неуловимым, невидимкой. Но всегда меня вылавливали, ставили укол и выпускали как раненую птицу из клетки. Трусоват был.
Все имеет свойство заканчиваться. Проши испытание, получили звание:
-      А теперь клянитесь: "Что будете всегда выполнять наши правила!"
-      Мы дружно ответили: "Клянемся!".
Командор напутствовал:
-      Вы должны все это держать в секрете, никому ни слова, где были, что делали, какое второе имя у вас. Принимаем всех в нашу команду. А теперь мы вам покажем самое ценное, что в нашей команде есть.
-      У кого есть фонарик? У тебя, Шахраи? Тогда вперед!
Привязав веревку к торчащему из стены крюку, двинулись за командиром в темный лаз, а Ленька слабым лучиком фонаря освещал наш тернистый путь.
Шли, как нам показалось, достаточно долго, плутая по закоулкам, держась за раскручивающийся шпагат.
-      Стой! Раздался голос, все вздрогнули. - Заходите по одному, но сначала Шахраи.
Ленька протиснулся в темную нишу, фонарик высветил как "волшебным" прожектором темный постамент с черепом на верху.
Голос Ваньки-духа оповестил:
-      Это колокол, который попы закопали в подвале, когда коммунисты церковь рушили, а череп его охраняет, чтоб никто сюда чужой не сунулся. Теперь возвращаемся в штаб. Следующий сбор будет дан тайным знаком. Не спрашивайте каким, это тоже наш секрет.
Пробрались в штабную комнату, потушили свечи, фонари и через лаз- окно выбрались в вечерний сумрак слегка взволнованные и озабоченные будущей домашней встречей с родителями.
Когда я вернулся, мамы дома не было. Быстро занялся уроками в привычном ритме, без больших трудностей и особого волнения, хотя проколотая рука слегка распухла и побаливала.

 

Часть II. Испытания

 
Школьные будни нередко взрывались неожиданными событиями. Часто эту обстановку создавал освоившийся в нашей школе Ленька, по прозвищу Шахраи.
Сидим мы на уроке русского языка, который вела Таисия Павловна, солнце бьет в окна во все лопатки. Так хочется погулять, мяч погонять. Но у нашей классной "мамы" не разгуляешься. Быстрый на поступки Ленька, подвижный как ртуть, вертит головой по сторонам, то локтем соседку толкнет то соседа ногой пнет. Учительница ему:
-      Иванов, будь внимательнее. Ты у нас далеко не отличник, и тему о прилагательных еще не освоил. Помолчи!
Рая Полуянова, как божий одуванчик, вся просветленная, с маленьким личиком, тонкой шеей, белобрысая с короткими косичками-хвостиками повернулась к Леньке и назидательно:
-      Че ты нам мешаешь заниматься?
-      А тебе-то какое дело! Хочу и верчусь!
-      Я скажу учительнице, она тебя живо выгонит из класса.
-      Ах! так!
Тут Ленька пластмассовым угольником ударил девочку по голове. И он остался в ней торчать.
Все вздрогнули, учительница подлетела к ученице.
-      Что ты подлец, сделал? Ты же убил ее!
-      Я же не нарочно. Откуда я мог знать, что она такая дохлая?
Классная вынула угольник, раздвинув волосы, тяжело выдохнула:
-      Слава Богу, только кожу поранил!
Все окружили девочку, стараясь как-то помочь ей, пока учительница водила хулигана к завучу для разборок.
-      Здорово он тебя! Больно или нет?
Смотрите, кровь сочится. Надо чем-нибудь заклеить.
Таисия Павловна принесла пластырь, аккуратно заклеила ранку и продолжила урок.
Райка даже не плакала, только замкнулась, молча тупо смотрела в пол и лишь кивала головой на все вопросы и восклицания ребят.
Урок благополучно закончился, все загалдели, кто спешил одеться, кто-то окружил учительницу. Тут появился виновник суматохи на уроке, заплаканный, взъерошенный как воробей на проводе. Мы подошли к нему:
-      Ну, как попало? У кого был?
-      Да, у всех! Все ругали и обещали выгнать, если не исправлюсь! Набросились на меня как волки и ругали.
Он всплакнул, но быстро вытер рукавом слезы, схватил свою матерчатую сумку, чернильницу-непроливашку и пошел к выходу. Я вышел следом, уговаривая его подождать на крыльце.
Мы долго шли молча по берегу реки, на которой покачивалась лодка с рыбаком.
-      Вон дядя Ваня переметы на язей ставит, он тут нащупал язевые места и каждый день по паре рыбин таскает. Здоровые, жирные, прямо объедение.
-      Конечно, если б у нас была лодка, и мы бы сумели рыбалкой заняться, а с берега что поймаешь! - разговорился Ленька, позабыв о своих печалях и будущих наказаниях, но, вспомнив происшедшее, выразился матерно и продолжил.
-      Мне училка записала в дневник, чтобы мать в школу пришла. Но я маме не покажу и не скажу!
-      Все равно узнает. Учительница домой придет.
-      Ну и пусть, все равно не скажу. Да я совсем забыл! Кто-то мне в дневник сунул метку в виде красной звездочки. Он вынул дневник. Мы присели на краю обрыва. Действительно в дневнике лежала записка: "Вы, сопляки, должны быть в воскресенье в обед на нашей летней базе за Золотухой. Не опаздывать. Командор".
-      Вот видишь. И когда они успели сунуть этот знак. Я правда видел Ваньку-духа в нашем классе. Это, наверное, он.
-      Ну конечно, он. Кто же еще! Надо идти, все-таки мы поклялись подчиняться всем приказам командора. Вот только интересно, а другие получили красную метку?
-      Я думаю он всем сунул приказ, идем домой. Ленька неторопливо поднялся, отряхнул штаны, и мы вприпрыжку поскакали домой, предвкушая предстоящий немудреный обед.
В воскресенье, подготовив уроки, я пошел к Леньке, который жил по соседству и застал его в мрачном настроении.
-      Че с тобой, что ты такой грустный?
-      Тебя бы так и ты бы загрустил. Приходила учительница, все маме рассказала, а та мне поддала и велела ни куда не уходить, пока она не придет. Вот и сижу, хотя время идет к обеду.
-      Что делать будем? - спросил я.
-      Ничего. Если уйду, мать прибьёт меня. Это уж точно, такая она злая стала. - Только он это сказал, входит разъяренная тетя Катя. Оказывается, она с Таисией Павловной была у Райки, просила извинить и узнавала, чем помочь.
В полутемной комнате она не заметила меня, скромно сидящего на табуретке у входа. Мать схватила Леньку за ухо и давай его трепать почем зря, приговаривая:
-      Мало тебя убить, тебя надо драть каждый день, как Сидорову козу. Я извиняюсь, хожу, как дура, за тебя к чужим людям, кланяюсь, готова все сделать людям, только чтоб тебя от тюрьмы выгородить, а тебе нипочем, подлец ты этакий!
Ленька от боли и злости заплакал, закричал, а я незаметно выскользнул из комнаты с мыслью: "Как бы мне под руку не попало!"
Вооружившись палкой, разогнал неистово шипящих гусей, и один пошел на речку Золотуху, которая находилась в километре от околицы деревни.
Шел по тропинке, размышлял о том, о сем. Было жалко Леньку, но не знал чем помочь, да и что можно в этом случае сделать.
Наша речка встретила меня устоявшейся тишиной после летнего шумного ребячьего визга. Только редкие птицы, да шорох падающих осенних листьев при неожиданных порывах ветра, нарушали прохладный покой. Перебрался на другой берег по шаткому мостику без перил и, приблизившись к толстенному осокорю с дуплом, где можно спрятаться человеку, услышал окрик:
-      Стой, куда поперся?
-      Я по приказу командора иду на базу.
-      Тогда иди прямо, понял?
-      Да, а где ты?
-      Не твое дело, иди, а то опоздаешь.
Я, озираясь по сторонам, пошел вперед, чувствуя на себе чьи-то взгляды.
Вышел на поляну, покрытую разноцветными листовым ковром. В окружении мальчишек Жорка что-то тихо говорил, размахивая руками, иногда повышая голос, указывая направление. При этом все поворачивались, следуя его указаниям.
Я подошел к ребятам, как мне показалось незаметно. Но командор тут же спросил: "А где Шахраи?"
-      Его мать не отпустила.
-      Я так и знал, что на вас малявок нельзя надеяться! Попробуй с вами повоюй.
И он скомандовал: "Всем строиться в два ряда"
Мы засуетились, не совсем понимая, как это строиться в две шеренги.
Командор и Ванька-дух где подзатыльниками, где окриком выстроили нас на поляне, установив попарно напротив друг друга. Оказывается, мы должны научиться бороться так, чтобы победить наших противников и вообще это пригодится, когда будем служить в Советской Армии. Старшие ребята показывали нам приемы борьбы, а мы изо всех сил старались освоить все, чему нас учили.
Тут на поляну запыхавшись прибежал Ленька с криком: "Я тоже хочу биться, примите меня".
Его остановили: "Не суетись, не надо опаздывать"
Но поступила новая команда.
-      Всем строиться! Даю новое задание: надо научиться спускаться с молодого дерева, как с парашютом. Смотрите.
Ванька влез на небольшую березку, ухватился за вершину, издал трубный звук и плавно спустился на землю. Все закричали: "Ура!"
-      Ты похож на Тарзана из кино!
Мы бросились к выбранному дереву и, вскарабкавшись, с криками спускались на многоцветный лесной ковер.
Я тоже рванулся к первому попавшемуся дереву, влез на него, ухватившись за вершину, и с шумом полетел к земле вместе с обломанной верхушкой. Оказалось, что это была хрупкая осинка. Со скоростью приземлился копчиком на пенек, упал, на некоторое время потеряв создание.
Ребята подбежали ко мне, кто-то вскрикнул: "Он убился, видите у него кровь из носа!" Они подхватили меня, потащили к речке, собираясь холодной водой остановить кровь. Я пришел в себя, сел, стал умывать лицо, руки. С трудом поднялся на ноги, и мы с Ленькой поплелись домой, пологая что нам уже не до "войны", лишь бы домой добраться.
На следующий день узнали, что в последнее воскресение сентября намечается соревнование с атаманской шайкой в налобинском переулке. Командор приказал всем готовиться к борьбе и не размазывать сопли.
И вот настал тот день. Солнечный луч проник через шторку на окне и разбудил меня. Потянувшись, открыл глаза, в комнате никого нет. Мама видимо занята своими хозяйственными делами. Я по натуре, как она говорит, жаворонок. Мне всегда приятно рано вставать и иногда лежа в постели повторять выученные вечером уроки, стихотворения ли, мудреные правила по русскому или математике. Эта привычка придавала уверенности во время опроса на уроке, развивала память, как мне казалось, да и дисциплинировала. Вот и сейчас стал вспоминать вчерашние задания, но спохватился, когда окончательно пришел в себя, сегодня воскресение и можно отложить нагрузку на голову.
"Вечером повторю" - подумалось мне, и я бодро выскользнул из-под одеяла. Надернув старенькие штаны, выскочил во двор. Солнце поднялось высоко, обогревая землю, но в теневых местах роса еще блестела на траве, и я даже отметил мельком, что появились покрытые тонкой коркой льда лужицы.
Потоптавшись на них и похрустев первым ледком, стал делать зарядку, как учил нас Жорка. Зарядка - одно из правил нашей команды. Да, сегодня будем бороться с противниками из шайки атамана Володьки- шляха.
Тут во двор вошла мама со словами: "Вот, молодец, ты уже встал, и я вижу какие-то упражнения делаешь!"
-      Это, мама, зарядка называется, сегодня у нас будет борьба.
-      Смотрите там, голову себе не разбейте, малы еще самостоятельно без взрослых какой-то борьбой заниматься.
-      Ты, сынок, пока я еду готовлю, убери навоз в стайке, тут тебе и зарядка, и борьба.
-      Ну, вот начинается, всегда так, то одно, то другое!
-      А кто за нас эти дела будет делать? Отца нет - Ты да я - вот и все работники. Так что бери вилы и за дело.
-      Я даже еще не умылся.
-      Сделаешь дело и заодно всю грязь смоешь.
С мамой долго не поспоришь. Взял вилы и поплелся в коровник, ворча по нос: "Все настроение мне испортила!" А она в вдогонку: "Ты, сынок, не ворчи, еще воды в колоду для коровы налей ведра два-три".
' Пока хозяйничал на коровьем дворе не заметил, как появился Ленька.
-      Хозяин коровы, ты готов к сражению? Вот вымотаешься тут и сил не хватит даже Ваньку-поноса свалить! Так что береги силы.
-      Не переживай за меня. Я думаю вряд ли командор возьмет меня, какой-то я неловкий. Тебе хорошо, ты маленький, но зато юркий.
-      Да, уж если я вцеплюсь в кого, то как клещ не отпущу, пока не свалю пацана или сам не упаду. Жалко, если тебя не возьмут. Мы с тобой так долго тренировались. Ладно, пошел двор мести, а потом завтракать. Пока. Встретимся на улице.
К полудню в назначенном переулке собралась воинственно настроенная группа ребят всех возрастов. Атаман и командор у плетня обсуждали предстоящее сражение, а пацаны, разбившись по-командно, что-то кричали друг другу, отчаянно жестикулируя при этом, и вообще представляли живописную картину. Одетые в чем придется, в самых невероятных головных уборах от тюбетейки, до мехового треуха, все были возбуждены, пытались бороться по-нарошку, обсуждали предстоящий "бой".
Я много раз наблюдал в деревне у бабушки настоящие побоища взрослых парней из двух ближайших деревень. Обычно сходились стенка на стенку на околице деревни, как правило во время религиозных праздников в день Николы Зимнего или Рождества Христова, а летом в Петров день.
Подвыпившие парни, да и мужики сначала обменивались колкостями, матерками, где, как правило, яблоком раздора были девки. Дальше начиналось что-то невообразимое, казалось сейчас произойдёт убийство. Шли в ход не только кулаки, но и железный прутья, колья, выдернутые из плетня, даже оглобли.
Но чаще расходились, охладив пыл, не более как с разбитыми носами, синяками, живые, но слегка помятые.
Пока я размышлял, задумавшись на минуту другую, на травянистом поле переулка произошли перемены. Вдруг все задвигались в каком-то, как мне показалось хаотичном неуправляемом порядке. Но, на самом деле ребята определились, кто с кем будет бороться.
И началось. Бросившись друг на друга, чаще бестолково хватали за что удастся, били кулаками, как по груше в туловище противника.
Появились первые слезы, разбитые носы, ушибленные руки, ноги.
Борьба все больше превращалась в неуправляемую драку, которую когда-то я наблюдал среди взрослых.
Меня не взяли в борьбу, и я наблюдал, стоя у плетня. Вдруг незнакомый мне парень со спины сделал подкат. Я упал, ударившись о плетень. Тот бросился на Леньку, который вцепился в Валерку-кривого, и катал его по земле.
Вскочив на ноги, я бросился за противником, крикнув Леньке, что на него нападают. Он увернулся, уцепился за ногу, свалил парня. Мне ничего не оставалось, как упасть на всех в завязавшемся клубке, образовав кучу малу. С трудом разобрались, где чьи ноги, чьи руки, чтобы встать в боевую стойку.
Но тут кто-то крикнул: "Атас, директор школы идет!"
Все побежали в рассыпную, кто по переулку, кто в огород.
Мы с Ленькой, не чуя ног под собой, бежали молча до дома и только там оценили, чем это может кончиться. Завтра в школу придёт деревенский милиционер Андрей Андреевич с наганом и будет всех пытать, кто такую бузу устроил в том переулке.
"Да, мало не будет" - решили мы и с тем разбрелись по домам.
Но на удивление в школе никаких разборок и пыток никто не устраивал.
Все успокоились.
К тому же вскоре произошли события, надолго приостановившие противостояние пацанов нашей деревни.
Штаб наших противников размещался в заброшенной мельнице, которая стояла на высоком бугре, обветшавшая, но с исправными крыльями. Когда дул северо-западный ветер лопасти мельницы медленно вращались, но однажды пацан, попытавшись прокатиться на крыльях, чуть не разбился на смерть, и мужики местного колхоза лопасти разобрали, оставив одни ребра. В последний день недели, вечером мы услышали набат. Кто-то бил в лемех плуга, подвешенный на перекладине у проходной хлебоприемного пункта. Выглянули в окно. Над деревней поднималось огромное пламя. Мама вскрикнула "Пожар!" и бросилась из дома, я следом за ней. Мужики торопливо выводили из конюшни лошадей, запрягали их в телеги с ручными пожарными машинами, бочками с водой и мчались к месту пожара.
Мы встретились с Ленькой, вскочив на запятки телеги с бочкой, гонимые общим настроением, встревоженные, слегка испуганные, поехали в общем потоке людей, лошадей, собак в суматохе ночи. Оказалось, горит та самая мельница. Когда подъехали к месту пожара, от мельницы остались лишь нижние бревна, крыша упала, подняв целый вулкан искр, крылья догорали на земле. Мужики и бабы прекратили качать медные насосы пожарных машин и, отдыхая, присели на телеги мокрые, усталые.
Мужики закурили свои самокрутки, тихонько ругаясь, поминая недобрым словом мальчишек, которые решили ночевать на соломе в мельнице и, прикуривая "козью ножку", не заметили упавшую искру на солому.
Пытались потушить пламя, не получилось.
Слава богу, успели выйти и разбежались по домам.
После этого пожара как-то сошло на нет соревнование между атаманом и нашим командором.
Надо было копать картошку свою и колхозную, убирать овощи, готовить к зиме дрова, сено. Начались осенние бесконечные дожди, почернели избы, раскисла земля на дорогах, лужи ночью покрывались льдом.
На реке появились ледяные забереги, пролетали птицы стаями на юг, прощальный клич журавлей в небесной дали навевал тоску.
В необыкновенно прозрачном и холодном воздухе отчетливо слышны стали все деревенские звуки: мычание коровы, ржание лошади, стук молотка о наковальню в кузнице, где дядя Семен торопился подковать лошадей к приближающейся зиме.
Начиналась грустная пора.
Но недаром говорят: одна беда не ходит. В один из субботних вечеров мы с мамой пошли в общую баню. Разделись в предбаннике при свете мерцающего керосинового фонаря и зашли в банную темень, где дети и матери на полу и на полке плескались, парились, кричали. Стоял неугомонный шум, когда не сразу увидишь и услышишь, что кому говорит.
Только мы с мамой устроились на лавке со своей шайкой, наполненной живительной влагой, баба Васса зачерпнув железным ковшом холодной воды, плеснула в каменку. В этот момент Жорка открыл дверь и попал под струю перегретого пара, который вырвался из печки и обжог все тело мальчишки. Он заорал благим матом. Все повернулись на крик, тетка Васса подхватила парня, его обожженное тело обернули простыней и унесли в ближайший дом.
Он долго болел, лечили в райцентре, в областной больнице, говорили, что остался жив. Но в нашей деревне его больше не видели и ничего о нем не слышали. Так грустно закончилась эта история с непростыми испытаниями.


 

Часть III. Последний "подвиг" Шахрана


В перемену наша классная, войдя в кабинет, стала зажигать керосиновые лампы на столе учителя и на первых партах учеников. В классе стало светло как днем (во всяком случае, нам так показалось). За окном был зимний вечер и на последнем уроке без света не много увидишь и напишешь, особенно по математике. Анна Ивановна появилась неожиданно в классе, как-то мягко поздоровалась с нами и, укладывая свои пособия на стол обратилась к нам:
-      Присаживайтесь, ребята, будем заниматься математикой. Подготовьтесь к геометрии.
Мы задвигались, у кого учебника нет, кто тетрадь забыл, другие доставали инструменты чертежные. Получился небольшой неуправляемый шум, этакая возня.
Учительница одним словом привела нас в порядок.
-      Итак, ребята, начали заниматься делом!
, И тут случилось невероятное. Зажглись электрические лампочки, свисающие на шнурах с потолка. Мы обалдели. Эти лампочки Ильича уже полгода висели, все привыкли и даже не обращали внимания на их присутствие. Мы знали, что в деревне должно быть электричество, т.к. по улицам вкапывались столбы, электрики натягивали провода, говорили, что в МТС строят электростанцию. И вот свершилось. Все заорали: "Ура!" Анна Ивановна тоже улыбалась, радуясь за нас, за себя, что и мы можем жить по-человечески. Успокоившись, все оглядывали друг друга, тушили лампы, удивлялись обилию света.
-      Ну теперь заживем весело - зашептал Ленька на соседней парте и двинул Вальку-сопляка локтем.
-      Устроим такое, что вся деревня ахнет! - Учительница строго посмотрела в нашу сторону, все замолчали, слушая ее объяснение. Я шепнул Шахрану: "Что ты опять придумал?"
-      Пойдем домой, скажу.
На улице стояла темень, хоть глаз выколи, когда мы выходили из школы. Но из окон некоторых классов лился свет электрического освещения, вырисовывая палисадник и ветки сирени, припорошенные снегом.
Вдоль улицы виднелась цепочка лампочек на столбах, которые как фонари в театре создавали конус света, освещающий группы ребят, 16 спешащих по домам. Мы направились в противоположную сторону. Мне хотелось узнать у товарища, какую гадость он хочет устроить, но ждал, когда тот сам скажет.
Жили мы на краю деревни, куда столбы не дотянулись, и там стояла сплошная темнота. Тут Ленька заговорил:
-      Вот у всех, как у людей, электричество, а у нас всегда керосинка, надоело!
-      Что ты придумал?
-      Я считаю, раз нам не дали электричество, значит не должно быть и у других.
-      Ты что с ума сошел! За это знаешь, что будет?
-      Да никто ничего не узнает, тут такие все тупые электрики.
-      Ну, скажи какую ты пакость придумал?
-      Завтра узнаешь.
Он юркнул в сени своей избушки. Когда я пришел домой, страшно удивился, что у нас тоже есть электричество. Лампочка освещала до мелочей весь наш убогий быт, который как-то вечером при свете керосиновой лампы был привычным до мелочей. Курятник в простенке, выполняющий и роль подсобного стола, с квохчущими от непривычного света курами. Они копошились, влезая на насест, с шумом падали, раскинув крылья.
На плите жарилась вкусно пахнущая картошка, а на столе уже горкой лежали румяные блины.
-      Вот видишь и у нас электричество есть, ты, молодец, во время пришел. Как дела в школе? Что получил?
-      Все нормально, вот посмотри дневник. - Она очень уверенно открыла нужную страницу, где были в основном хорошие оценки, погладила меня по голове.
-      Молодец, сынок, учись, в жизни пригодится. Видишь, как мы трудно живем. А все потому, что я в детстве не захотела учиться. Меня бабушка Анна даже била, за то, что в школу не захотела идти. Теперь даже читать и писать толком не умею! Вот и делаю, что прикажут: унеси да принеси, вымой да позови. Да и отца твоего убило на войне. Кто нам поможет?
Она всплакнула от всей этой безысходной жизни и сказала, утерев слезы рукавом кофты.
-      Ничего, сынок, будем жить даст Бог лучше. Война кончилась, электричество появилось, говорят радио проведут. Давай будем ужинать!
На следующий день в школе случилось невероятное. Наступили сумерки, во всех классах зажглись лампочки, а в нашем - света нет.
Учительница физики позвала директора, он пощелкал выключателем, пожал плечами и вышел, сказав напоследок:
-      Возможно лампочки сгорели!
Снова зажгли керосинки, учительница посетовав, что хотела показать опыт, а без электричества не получится, стала объяснять тему про закон Ома, электрические разряды.
Ребята в темноте шуршали, перескакивали, тузили друг друга не вникая в суть физических явлений.
Когда прозвонил звонок, все с гиганием бросились из класса, сметая все на своем пути. Но в коридоре директор, блеснув грозно глазами, остановил ораву.
-      Всем построиться предо мной!
-      Кто вас без света оставил? Будете стоять пока не сознаетесь! Таисия Павловна, поговорите со своими хулиганами, пока я со старостой побеседую.
Он повел меня в кабинет - небольшой закуток за учительской, где в углу стоял бюст Ленина, на подставке красный флаг с серпом и молотом. Владимир Степанович молча сел за стол, заваленный бумагами, и долго глядел на меня и вдруг закричал:
-      Вы до каких пор будете всех изводить. Кто свет отключил. Говори, иначе худо будет!
Я молчал, дрожа все своим существом. Боялись мы директора, был он жестоким.
-      Что молчишь? Знаю вы все один за всех, все за одного, тоже мне молодогвардейцы, но я заставлю говорить.
-      Говори, кто сорвал уроки, кто сломал проводку?
Тут меня осенило, неужели Ленька устроил такую беду. Но преданно глядя на директора, я промямлил:
-      Не знаю.
-      Да знаешь, знаешь! Я вызвал электрика из МТС, он проверит и найдем подлеца, а ты пока иди в угол за печку. Да, дневник свой подай мне. Я грустно забился в угол со слезами на глазах.
Скандал с электричеством закончился через полчаса. Директор выгнал меня из кабинета со словами:
-      Оказывается не такие уж вы глупые, деревенские негодяи!
Схватив одежонку, выскочил на улицу, забыв свой дневник на столе
директора.
Поужинав, я пошел к Леньке, чтобы узнать какой очередной "подвиг" он совершил. Тети Кати дома не было, а дружок, как ни странно, сидел за столом при свете электрической лампы и выполнял уроки по физике. "Как с директором поговорил?" - встретил он меня вопросом.
-      Поговорил, но не пойму, что с электричеством?
-      Да ничего, особенного. Оказывается, тетя Настя сделала уборку в классе вчера вечером и не знала, как свет выключить. Взяла и вывернула все лампочки.
Говорит еще чуть ногу не сломала пока по партам лазила.
Электрик пришел, посмеялся, вернул лампочки, и нас отпустили. Но я все равно что-нибудь устрою, что на нас директор кричит и дерется.
Народ привык к электричеству, посмеялись и забыли о происшествии со светом в нашем классе.
И вдруг случай с освещением в классе повторился, да еще накануне Нового года. К тому времени наш любимый учитель труда Иван Матвеевич приехал с курсов электромонтеров из райцентра. Все осветительные приборы работали как часы. Вместе с ним мы готовили новогоднюю елку, чтобы она вращалась, освещалась электролампочками, а на верхушке горела бы красивая звезда. Каждый день допоздна крутился в мастерской токарный станок, паялись гирлянды, я делал звезду из фанеры, но объемную и со стеклянными гранями. В соседнем небольшом кабинете, где было всего две лампочки, исчезло освещение. Наш школьный электрик бился целый день, ничего не мог сделать. Директор ему:
-      Иван, ты попробуй лампочки завернуть сильнее, может контакт отошел или лампы сгорели.
Вывернул первую, а из патрона выпал кусок промокашки, вторую - тот же результат.
-      Да, тут похоже дети баловались, грамотные стали, научили их на свою голову: "Владимир Степанович, надо тихое расследование провести". Директор, ничего не сказав, махнул рукой и ушел расстроенный в кабинет
Но это была первая проба в серии шкодливых дел Шахрана-Леньки. Мы с ребятами решили к весеннему половодью сделать настоящую, двигающуюся модель парохода. За этим делом проводили немало времени в нашем сарае. Однажды мой дружок заглянул к нам возбужденный, сверкая своими черными раскосыми глазами, и взъерошивая подросшие волосы.
-      Вы все еще ковыряетесь с этой деревяшкой. Я придумал более стоящее дело. Вы видели электрическую дугу? Да, где вам! Может на картинке в книжке по физике. А хотите увидеть в натуре, приходите ко мне домой. Я уже все приготовил. Как только включат электричество, приходите.
Все как-то неуверенно переглянулись. Что опять придумал этот чудак-изобретатель? Скорее всего, какую-то очередную злую шутку. В нем гнездился удивительный чертик, требующий совершения не всегда безобидных шалостей.
У него активный ум, ему ничего не стоит одним духом сконструировать замысловатый самокат или гоняло, необычную мышеловку или летающий пропеллер. Учиться не любил, но читал активно, что за страницами учебников и потом поражал, удивлял всех какой-нибудь находкой. По сравнению с ним в теории я был академиком, но зато он - чистый воды изобретатель - практик, способный на неожиданные повороты мысли, скорый в их осуществлении.
Мы нехотя оторвались от парохода, где устанавливали паровой котел с дымовой трубой, и пробовали рули.
Уже сумерки упали на нашу деревню, зимой рано темнеет. В МТС завели дизель электростанции, засветились окна в домах и у нас в сарае. Когда зашли в Ленькину хату, увидели не совсем обычную картину. Наш чудак стоял на столе и держал в руках два каких-то черных стержня, соединенных с проводами, где крепился патрон электрической лампы.
-      Смотрите - закричал он и соединил стержни, потом разъединил и между ними возникло нестерпимо яркое пламя, что мы зажмурились, закрыли глаза руками. Но дуга тут же погасла, Ленька бросил стержни, обжегшись дугой.
Попытка повторить опыт ничего не дала. Мы поняли, случилось что- то непоправимое и бросились из избы, заполненной едким дымом, запахом гари.
А на улице темно, "выколи глаз". Окна в соседних домах не светятся. Электричество пропало. А Шахраи не унимался.
-      Видели какое я чудо устроил. Это не то, что наша училка -трусиха. Пол деревни сегодня без света будет. Мы постояли, обсуждая, что же будет и погнали Леньку восстановить в доме все как было, проветрить комнату, напомнив, что скоро мать придет, тогда мало не покажется.
Идя домой, я тоже посетовал: "Вот опять при керосинке придется уроки делать и все из-за этого дурака-изобретателя".
На следующий день выяснилось, что в результате перегрузки выбило какие-то вставки на электростанции, и пришлось нам коротать длинные зимние вечера при керосиновых лампах, пока эти детали не привезли с базы.
Весеннее солнце прибавило забот. Настала пора подготовки к экзаменам. За этой суетой постепенно забылись все школьные неудачи, шалости, проблемы, наказания, слезы. Заросли рубцы на задницах от прилипчивых ремней и хлестких прутьев.
Каждый год, начиная с 4-го класса, нам приходилось сдавать несколько экзаменов. Мы привыкли к этому и по билетам готовили ответы, решали задачи.
Мне нравилось заниматься повторением самостоятельно, в одиночестве, забравшись на крышу сарая, конюшни или кладовую.
Перед экзаменом по русскому устно я только углубился в дебри синтаксиса слышу кричит мой сосед со двора:
-      Эй! Ты где? У меня есть идея! - Я высунулся из окна сеновала.
-      Че ты кричишь? Я к экзаменам готовлюсь. Залезай, если хочешь что-то сказать.
По приставной шаткой лестнице он взобрался и как всегда с жаром затараторил, проглатывая окончания, как говорила ему наша учительница.
-      Ты знаешь, что я придумал. Я решил сделать телефон для экзаменов.
-      Как это?
-      Все просто. Тут под руку мне попался старый телефон (выбросили на почте), а там исправная трубка. Если достать еще одну, то сделаю телефонную связь.
-      Ну, где ты еще найдешь такие детали, у нас на всю деревню 4-5 телефонов. Кто выбросит? Найди дурака!
-      У тебя все сложно. Можно на время попросить на один день, а потом вернуть или взять из кабинета Абрама Ильича. Он в отпуске, а когда твоя мать будет там уборку делать, ты скажи, что сам вымоешь. Заодно и телефон возьмешь до вечера. - Было страшно совершать воровство, даже на время. Но что не сделаешь во имя дружбы с изобретателем.
Я согласился при условии, что ломать трубку он ничем не будет.
-      Да не боись ты, все будет путем! Вечером перед днем экзамена я утащил телефон для временного пользования. Ленька ночью сделал проводку к дальней парте кабинета, где будет проходить экзамен по устному русскому языку.
Утром рано принаряженный с букетом сирени пришел в школу и удивился, встретив Шахрана с повязкой на левом ухе.
-      Что с тобой?
-      Да вот ухо заболело, всю ночь не спал. Давай потренируемся, как пользоваться телефоном. Ты будешь сидеть под окном в кусте сирени, а я сяду на последнюю парту, и мы поговорим.
Он закрепил наушник под повязку, включил батарейку, и я слышу в свой наушник его трескучий голос:
-      Ты слышишь?
-      Да слышу, ну и что?
-      Мне попался 3-й билет, я его не знаю, а ты мне расскажешь, о чем там. Вообще, по русскому я не бум-бум. Училка идет, я отключаюсь.
Закрыв лопухом устройство, я пришел в кабинет, где собрался весь наш класс. Таисия Павловна рассказала, как мы будем сдавать экзамен, что в комиссии будет директор. Успокоила нас, чтобы мы не очень нервничали и попросила всех выйти.
Я всегда старался сдать экзамены первым, но этот раз пришлось ждать, когда пригласят изобретателя.
Прибежав под сирень, прижал трубку к уху и слышу, Ленька, что-то говорит шепотом. Я ему: "Говори громче, непонятно". Оказалось у него 13 билет.
Диктую ему все о прилагательных, потом морфологический разбор, и вдруг он шепчет: "Училка идет" Я умолк и в телефоне тишина. Пытаюсь восстановить связь, но все без толку. Подождав минуту, другую спрятал трубку снова под лопух и бегом в школу. Оказалось меня ищут. Ленька идет на встречу радостный:
-      Все в порядке, сдал. Страшно испугался, когда классная подошла, но она оказывается хотела посмотреть, что я написал и если нужно помочь. А у меня почти все готово. Отвечал путаясь, но комиссия сказала, что экзамен сдал. Ух! Прошел самый сложный момент. А главное телефон для экзаменов работает. Учись, на старость кусок хлеба обеспечен.
Удачно сдав экзамены, без сложностей возвратили телефон. Прощай школа! Начались беззаботное, босоногое лето. А жизнь все-таки чертовски интересная штука!
 
 2007г.
 
 

 

Комментарии (0)

Чтобы оставить комментарий, вам необходимо зарегистрироваться, или войти в систему: