+7 (913) 613 59 62

Войти
Регистрация

​Концепция музея разработана Центром социального развития "Благолетие"
Сайт музея создан благодаря финансированию Омского областного общественного фонда поддержки работников правоохранительных органов "ЩИТ", на средства победителя городского конкурса социальных проектов 2012 г.
На стендах музея «Книга жизни» Вы имеете уникальную возможность  поведать потомкам о своей жизни, о родных и близких людях, друзьях, коллективах и организациях. Сделать это несложно. Было бы желание, мы вам поможем.

Подробнее о музее

Склярова Лидия Михайловна

01.01.1970














Мамины сёстры


 

Моя Малая родина и семья



                                           Малая родина
                                           Село стоит уютно
                                           Вдоль бора у реки,
                                           Здесь юность моя помнится,
                                           Чудесные деньки!
         
                                           Эх, Родина, ты родина,
                                           Ты малая моя.
                                           Здесь мама моя с папою
                                           Придумали меня.
                                           
                                           Плывут куда-то лодочки,
                                           Качается камыш.
                                           С Артынкой обнимается
                                           Красавец мой Иртыш.
                                            Эх! Родина, ты Родина –
                                            Березоньки коса.
                                            

                                           Эх, малая ты Родина –
                                            Сибирская краса.
                                            Речка  Артынка
                                            Дорожкой лунной золото
                                            По плесу разлилось,
                                            
                                            Немало мест по миру
                                            Мне видеть довелось.
                                            Немало мест красивейших,
                                            Где сытно и тепло,
                                            Но лишь в душе оно одно –
                                            Родимое село.
 
                                            Эх, Родина, ты Родина,
                                            Из срубов все дома.
                                            Эх, малая ты Родина,
                                            В поленице дрова.
 
                                            Пусть голова давно седа,
                                            И зимы все летят,
                                            Сквозь непогоды разные
                                            Я вижу мамин взгляд.
                                                
                                            Отца глаза с грустинкою
                                            Все смотрят на меня.
                                            Эх, Родина, ты Родина,
                                            Ты малая моя.                                           
                                                                                     А. Чичулин
 
 

 
Село Артын Омской области – моя милая родина. И хотя в нем я прожила всего 18 лет, Артын всегда в моем сердце. И сейчас, на закате моей жизни, я снова своими мыслями, памятью обращаюсь к нему. Здесь, в Артыне, начало нашего рода. 
       
Возникновение Артына относится к далекому прошлому и связано с походом Ермака, который открыл широкий путь для проникновения русских в Сибирь. Так, в начале 17 века возникли старинные сибирские селения – слобода Такмыкцкая, форпосты – Большереченский, Пустынное, Артын. 
       
Среди основателей Артына был и наш далекий прапрадед Девятериков. К сожалению, имя его неизвестно. Если бы я раньше занялась историей своего рода, можно было бы по церковным книгам установить, если не его имя, так имена его потомков. Известно, что первые засельщики избрали место поселения в луке у речки Артынки в сосновом бору, который окружал их жилища со всех сторон.
     
Но для дальнейшего расширения поселка места здесь было мало, и люди стали перебираться со своими постройками западнее, к другой излучине Артынки в полутора километрах от Иртыша, возле небольшого озерка Питюлиха, название это сохранилось до сих пор за одной из улиц Артына. 
        
Наличие хороших пахотных земель, обилие лесов и сенокосов привлекло много хлеборобов, а также ссыльных. Старожилы, в том числе и наш прапрадед, были из числа пашенных крестьян и военнослужащих, освободившихся от службы на военных заставах и форпостах.
       
Это были могучие, сильные люди, которые сумели построить жилища, распахать землю, полагаясь только на свои силы. К большинству из них приехали семьи из разных губерний России, но, видимо, были браки и с местными девушками, что сказалось на внешности некоторых их потомков. 
     
Поселение быстро росло, и уже в 1871 году в Артыне было 370 дворов с населением в 1052 человека. Развитию села способствовало строительство Московско-сибирского тракта в XYIII веке, который соединял город Тару с Каинском через селения Новологиново, Евгащино, Такмык, Артын, Копьево. Все население занималось сельским хозяйством и извозом, возили грузы и пассажиров по тракту.
      
Зажиточные мужики соорудили на Артынке 7 водяных мельниц, а около 200 лет тому назад на речке Артынке в живописном месте была построена сукновальная фабрика, из продукции которой шили одежду арестантам. До сих пор еще остались сваи от этой фабрики, хотя никто не помнил, что это было, но сохранилось название «фабрика». В конце XIX и начале XX века это было большое и богатое село. Однако население Артына было почти сплошь неграмотным, за исключением небольшого числа людей из зажиточных семей. Церковно-приходская школа была открыта только в 1890 году.
       
Наши далекие предки выбрали прекрасное место для жизни. Село разместилось по обоим берегам реки Артынки. Мирная, спокойная, протекая через все село, она несла свои чистые воды в Иртыш. Правда весной она широко разливалась, а когда вода уходила, берег ее, с которого жители нашей и Гуровской улиц брали воду, покрывался ковром белых ромашек, и оставались озерки с кувшинками. Несколько раз Артынку пытались перегородить плотиной, но в весеннее половодье от плотины ничего не оставалось. В ледоход приходилось спасать мост, соединяющий ее берега, несколько раз река сносила его.
       
Жители Артына пили воду из речки, брали воду на полив огородов и хозяйственные нужды. Зимой прорубали проруби для питьевой воды, для скота, для полоскания белья. За ними следили ежедневно, т.к. в большие морозы они за ночь покрывались льдом. 
       
Истоки Артынки находятся где-то за с. Костино, в болотах Дубровы. По берегам ее - густые заросли смородины, рябины, боярышника, малины, хмеля. Берега до самого села крутые, обрывистые, высокие. В село она втекает через сосновый бор, который опоясывает село с юга и востока. А возле самой речки, внизу есть большая поляна, поросшая березами. Это, по-видимому, и есть место первого поселения, позже в 70-е – 80-е годы ХХ века его облюбовали для дома отдыха завода им. Октябрьской революции. 
       
Бор, через который Артынка втекает в село, почему-то назывался «Пусташи». Заканчивался бор широкой клубничной поляной. Это изумительное место: глубоко внизу Артынка, через небольшой овраг начинаются дома и огороды, а вдали открывается необъятная ширь лугов, Иртыша. Мы очень любили этот лес, ходили в него не по Гуровской улице, а по обрывистой тропинке над рекой. 
        
В лесу было много земляники, грибов, клубники. Бор пересекали 2 – 3 глубоких лога, поросших травой и мхом, а под ними - грузди. На речке были мостки, с которых брали воду, полоскали белье. Летом недалеко от мостков строили переход через речку, чтобы сократить путь в магазин, на почту, которые находились на другом берегу
       
Наше детство летом проходило на речке. Целыми днями мы купались, ловили ногами гольянов. Вода была прозрачной, песок чистым. В субботу нам давали задание почистить песочком самовар, медные тазы, чайники. Мы так увлекались игрой на речке, что бабушке приходилось приходить за нами с прутом.

 
 
Речка Артынка
     
Рядом с речкой находились «кубики» - загадочный курган чистого песка, где мы грелись после купания, строили пещеры, замки, играли в догонялки. Печально, что все это исчезло только за одно поколение: нет озерков, река покрылась тиной, не видно золотого песка, никто уже не пьет речную воду, и дети не играют на «кубиках».

       
Сосновый бор окружает Артын с юга и востока полосой в 2 км и уже в Сеткуловке смыкается с урманом. Видимо, наши далекие и умные предки, оставив такую широкую защитную полосу, вырубили сосны на постройки, освобождая место для пахотной земли. Бор снабжал жителей различными ягодами, груздями и другими грибами. 

 
В Артынском бору

Мы, крестьянские дети, с раннего детства были приучены к лесу. Не боялись комаров и ничем не спасались от них. Группой в 5 – 6 человек с бабушкой мы дважды в день ходили за земляникой. С какой гордостью возвращались с корзиночками, полными душистых ягод. А потом эту землянику ели с молоком.

 
В Артынский бор за ягодами»)


Артынские леса состоят не только из сосен, есть и березовые рощи, и осинники, в колках растут всевозможные грибы, ягоды. По дороге к Иртышу есть согра – смешанный лес из талин, берез, очень влажный, в нем растет смородина. А по берегу Иртыша протянулась неширокой полосой «биндирь» с ежевичником.
     
Вдоль дороги к Иртышу, покосам и к соседней деревне Сеткуловка по опушке бора стояли редкие одинокие сосны. Их ветви были причудливо изогнуты, они напоминали стражников, охраняющих бор, в котором сосны были прямые, стройные. А по другую сторону дороги росли одинокие боярки, по ним мы всегда измеряли свой путь к дому, сколько прошли боярок и сколько впереди. Во время ВОВ и сосны и боярки безжалостно срубили на дрова. Осталось всего несколько сосен гигантов за огородами жителей Гуровской улицы. 
       
С детства мы знали все дорожки в лесу, происхождение их названий неизвестно – Мальцева, Пузина, Грань, Антоново болотце и др., они пришли к нам из далеких времен, как и Питюлиха.

Сейчас все изменилось: бор зарос кустарником, валяются неубранные сучья, борозды от тяжелей техники изуродовали лесные дорожки. А ведь многие годы люди жили в полном согласии с природой, берегли ее: так по грани бора со стороны дороги и деревни до сих пор остались поскотины – глубокие канавы с валами земли. Видимо это было сделано для того, чтобы скотина не заходила в лес. 
       
Сразу за деревней перед бором была большая поляна, весной голубая от незабудок. Ее уничтожили, выкопав траншеи для силоса. И вместо незабудок остались, как шрамы, незакопанные траншеи, поросшие крапивой.
       
До коллективизации у каждой семьи были свои поля, покос. По дороге с пашни мама показывала, где была заимка их семьи и Макаровых. Они по-хозяйски следили за своими угодьями, а когда все стало общим, хозяйского отношения к природе не стало. 
         
Артын – большое село, в нем 4 улицы, одна тупиковая, в 50-тые годы построили еще молодежную улицу. Официальных названий у улиц нет. Наша улица казалась мне центральной, т.к. на ней находилась школа, сырзавод, магазин. Позднее школу построили за селом, большой сельмаг построили на заречной улице, там же почта, сельсовет. 
         
Наша улица на правом берегу Артынки начиналась у сырзавода и заканчивалась дорогой в Сеткуловку, на покос, к Иртышу. Перпендикулярно к нашей улице – Гуровская, которая заканчивается дорогой в Рожденственку, Гурово, Муромцево. Параллельно нашей улице за огородами – зеленая улица, в конце которой находится колхозная ферма. Есть на нашей стороне небольшая тупиковая улица, которую называли Блиновской, потому что в конце ее стоял двухэтажный дом крестьян Блиновых, в котором на пути в ссылку останавливался Радищев. 

 
Родительский дом Девятериковой Лидии Михайловны

На левом берегу Артынки – Зареченская улица, которая заканчивается дорогой в Карташово и Большеречье. И еще одна улица, с которой начался Артын, называется Питюлиха. Заречная улица начинается с высокого берега Артынки, за ней стоит бор. Соединяет Заречную улицу с нашей мост. Прямо за мостом, на высоком яру слева – кладбище, среди пышных берез, зеленое, уютное. А, напротив, через дорогу – памятник Радищеву (обелиск из кирпича). Рядом с кладбищем сквер памяти погибших в Великой Отечественной войне. 
       
Когда-то недалеко от памятника Радищеву стояла церковь, она была видна всему Артыну. В 30-ые годы церковь разрушили: сбросили купола, растащили церковную утварь, в помещении устроили склад, а потом и совсем снесли. 
     
Дома в Артыне добротные, деревянные, раньше это были «пятистенки», т.е. дома из двух комнат или избы (дом из одной комнаты). В последние годы появились новые дома из нескольких комнат, более удобные. Все хозяйственные постройки тоже из дерева. Во время моего детства и крыши домов были тесовые. Почти перед каждым домом - палисадник с цветами, кустарниками.Только один дом из кирпича, принадлежал он когда-то купцу, нашему однофамильцу Константину Девятерикову. После революции в нем располагалась школа. Удивительно, но купец в сознании жителей Артына «мироедом» не был, называли его ласково Костинькой. Он снабжал сельчан необходимыми для жизни товарами. Ему же принадлежала «молоканка» - пункт сбора молока от местных жителей. Позже, при советской власти, построили сырзавод, где изготовляли несколько сортов сыра, масло. В разное время в Артыне была пекарня, пимокатня, кузница. 
       
Жители Артына до недавнего времени были постоянные, потомки тех первых заселенцев: Девятериковы, Меньшиковы, Блиновы, Макаровы, Епанчинцевы, Черепановы, Максимовы и др. Но в последнее время старики уходят из жизни, молодежь разъехалась по всей стране, много «новых», которые кочуют из одного села в другое. 
     
Я благодарна судьбе, что родилась в этом прекрасном месте. С детства у меня замирало сердце от красоты, которую дарила человеку иртышская природа. Долгие годы в моей памяти живет яркая картина солнечной поляны: молодая поросль берез, пни сгоревших сосен, вокруг которых среди зеленой травы кустики земляники с алыми ягодками. А сколько любимых мест в бору. Загадочный постоянный шум сосен, земля, устланная хвоей, все это будило воображение, рождало мечты. В памяти до сих пор живут картины далекого прошлого. Мне 14 – 15 лет, я ночую в дедовском доме на втором этаже. Просыпаюсь, подхожу к окну, которое обращено к концу улицы к бору. Кругом снег, все сказочно бело. В этой сказочной белизне выделяется бор, суровый, темный, задумчивый. И что-то сжимает мое сердце от любви, от волнения. И так хочется запомнить этот миг навсегда, так все дорого, так близко. Или как-то мы на фургонах возвращаемся с пашни. Видимо, это суббота, потому что в остальные дни мы живем на станах. Подъезжаем к бору. День угасает, и вдруг я замираю от удивления: солнце, необыкновенно багровое, видно сквозь верхушки сосен. Если бы эти краски переложить на полотно, вряд ли бы кто поверил, что такая картина может быть в действительности. 
         
Возвращаясь в Артын, когда я видела огромные тополя, сердце мое начинало биться от волнения. Это было непередаваемое чувство, которое лучше всего выражали строчки из песни военных лет: «Я возвратился, я дома теперь, большего счастья не надо». С годами, редко бывая в Артыне, я уже не испытывала такого волнения, но память о нем сохранилась. Думаю, что именно Артынская природа разбудила во мне стремление к учебе, сформировала мою душу. Артынская природа много дала не только мне, но и моим детям. Именно с дорожек в бору начался геологический путь Евгения.


 
НАШИ КОРНИ

         
Об Артыне я так много написала потому, что с ним связана жизнь наших прадедов, дедов и отцов.
       
Первый, далекий наш прадед, как потом и его многочисленные потомки, был «человеком земли» крестьянином. Оба деда мои были Девятериковы – однофамильцы. Видимо за 300 лет Девятериковых стало так много, что между некоторыми потерялись родственные связи. Дед по отцу – Иван Пименович, умер, когда мне было лет 5 – 6, но я его хорошо помню: высокий, со светлыми волосами. По воспоминаниям родственников он был добрым мужем, отцом, дедом. Женился он на девушке из другой деревни, до свадьбы ее не знал. С бабушкой жили дружно. 

 
 
Иван Пименович Девятериков (стоит справа)
 
Бабушка по отцу, Евгения Ефимовна, 1881 года рождения, в девичестве Семикина, была родом из Мало-Никольска. Замуж ее выдали в 16 – 17 лет, в замужестве она родила 21 или 22 ребенка, но выжили только шестеро, потому что надо было сразу после родов работать в поле – на покосе или страде. А новорожденных детей оставляли на свекровь, у которой было несколько снох, и все рожали почти каждый год. Как и все крестьяне, они имели свое хозяйство, надел земли, скот, птицу, были так называемые крестьяне-середняки.
         
Наше детство, отрочество, юность прошли с бабушкой Евгенией. Она была веселой, смешливой, ласковой. На ее плечах лежало хозяйство и мы – дети, т.к. мать была на работе. За доброту ее любили все родственники. Она привечала всех. Тайком от мамы помогала Нюрочке, снохе Дусе. Дружила со всеми соседями, не помню, чтобы она с кем-нибудь ссорилась. Ее материнская доля была трагичной: сгорел в танке во время Великой отечественной войны младший сын Вениамин, умерла младшая дочь Александра, недолго прожил после возвращения с фронта мой отец, Михаил, умер сын Сергей после возвращения из трудармии, овдовела дочь Прасковья, муж которой погиб на фронте. Но не могла она пережить смерть моего младшего брата Валентина, он умер в ноябре 1957 года, а ее не стало в апреле 1958 года. Успела она поводиться с правнуком Евгением и даже Ольгой. Я очень звала ее к себе в Омск, но она «своего угла» не покинула». Бабушка была блондинкой. Нюрочка всегда говорила, что я похожу на нее. Думаю, что я похожа на нее не только по внешности, но и по характеру. Помню ее ноги в страшных варикозных узлах. 
       
Чем старше становишься по возрасту, тем чаще возникают образы из детства, юности. И чаще всего возникает образ бабушки, большой, светлый, в неизменном одеянии – «рукавах» и темной юбке. «Рукава» - это комбинация из холщовой ткани и ситцевой кофточки. «Рукава» служили ночной сорочкой, а днем на них надевалась темная юбка, в холодное время – кофта из плотной ткани. И всегда фартук и на голове платок. Выходные наряды тоже были очень скромные. Она всегда была опрятной. Было у нее «линагово» пальто, вид которого вызывал у нас смех, особенно если в него обряжалась наша тетушка Нюрочка. Оно было сшито деревенским портным из плотной блестящей ткани светло-зеленого цвета. Наверное, это было ее приданое. 
       
Большая, белая, с раннего утра у русской печки. Часто приезжали попроведовать ее братья, одного звали Алексей, имени другого не помню. Красивые, седобородые, они приезжали на лошади. Попьют чайку, поговорят – и в обратный путь. На моей памяти бабушка никогда не посещала родную деревню. Иногда летом она пешком уходила в Шипицино к дочери Прасковье, но больше недели там не оставалась, так как была привязана к нам, хотя мы ей и досаждали нередко, особенно Григорий, который мог назвать ее «каргой». Григория в детстве часто били его товарищи, и тогда бабушка брала его за руку, в другую руку – палку и шла разбираться с его недругами. Она вообще была бесстрашной. Какое-то время до войны рядом с нашим домом был «клуб» (просто какое-то строение), где собиралась деревенская молодежь. Часто там возникали драки, активным участником которых был один из братьев мамы – Константин. Услышав шум, бабушка брала фонарь и шла спасать Вениамина, Николая, Константина.
         
Когда я выросла, поздно возвращаясь из клуба, я подходила к окну и тихонько стучала. С постели поднималась большая фигура и открывала мне окно. Не помню, чтобы она меня или Зою ругала. Сейчас меня очень обижает, что моих детей и внучек совершенно не интересует моя жизнь, но ведь и я, любя свою бабушку, так мало знаю о ней. 
        
Когда пришла похоронка на Вениамина, бабушка часто уходила в огород или баню и там оплакивала свое горе. Сколько боли она пережила из-за старшего сына Сергея, который, умирая от рака, так страдал, что стоны его были слышны в нашем доме. И третий сын, Михаил, мой отец тоже умирал на ее глазах. Были у нее временами и сложности в отношениях с моей  мамой, особенно из-за тети Дуси, жены ее старшего сына, которую она жалела.
           
Умерла она внезапно. Мать ушла на работу, а она подняла огромный чугун с картошкой для свиней – и упала. А к вечеру ее не стало. Много она потрудилась для нашей семьи, мы все выросли на ее руках. Самоотверженная, любящая, она растворилась в своих детях и внуках, ничего не требуя, мало получая в благодарность. По вечерам она молилась, часто на коленях, но нас не принуждала верить. Как она перенесла уход из жизни деда, который умер от туберкулеза кости, по малолетству я этого не знаю. Но то, что они жили дружно, это я знаю из рассказов двоюродного брата отца – Михаила Антоновича. Еще запомнилось, как дед говорил бабушке, которая разговаривала с соседкой: «Евгения, берись за дело, а то потом будешь метаться, как собака в мешке». Судя по всему, дед по характеру был под стать бабушке. 
           
Мне рассказывали, что в детстве я спала с кошкой, и дед каждый вечер разыскивал ее. А вот что я помню: в избе стояли кросна, на которых мать зимой ткала. Тесно, а я бегала  взад-вперед. Замечания меня не останавливали, тогда дед Иван взял «пояску» и хотел меня стегануть по спине, но попал в глаз. Бедный, он не знал, как загладить свою вину. Дед служил в армии, что можно понять по фотографии. 
           
Давно их нет, родных, близких людей, и только сейчас, когда я по возрасту старше их, понимаешь, как они дороги. 
           
Другой дед по материнской линии, тоже Девятериков Максим Федорович отличался от деда Ивана сильным, властным, даже деспотичным характером. Крепкий, кряжистый, уже имея семью, он служил в армии, осталась фотография того времени – бравый солдат с молодецкими усами. Деду от отца по наследству достался двухэтажный дом, первый этаж которого состоял из комнаты с русской печью и темной комнатой, в которой хранились продукты. На втором этаже – две большие и светлые комнаты. Дед Максим был крепким хозяином: амбары, сараи – все было добротным. Коровы, лошади, овцы и всякая живность. Ну и семья была большая, подстать хозяину – 13 человек: старики – родители деда, они с бабушкой и 9 детей, не считая тех, что умерли в младенчестве. И еще постоянно жил работник, как правило, какой-нибудь убогий. Ели все из одной большой чашки (миски). Ни одно застолье не обходилось без затрещины деревянной ложкой по лбу ретивым едокам. 
         
Бабушка по матери, Милодора Александровна, в девичестве Лоншакова, была небольшого роста, изящная, миловидная, с правильными чертами лица. Дочери - Александра, Елизавета и Анна – походили на мать и сыновья Константин и Дмитрий – тоже. 

 
 
Девятериковы с соседями: Девятериков  Максим Федорович (стоит справа), Милодора Александровна (сидит справа)
 
Дедушка Максим с бабушкой Милодорой, как и дед Иван с бабушкой Евгенией, до свадьбы не знали друг друга. Бабушка Милодора жила в деревне Качесово, родителей у нее не было. Сосватали, сыграли свадьбу и создали семью. Нелегко ей было, перенесла она немало побоев и за себя, и за детей, которых пыталась защищать. Крутой нрав мужа, дети, большое хозяйство. Трудно представить - какая ноша лежала на ее плечах. Как все деревенские женщины она была хорошей хозяйкой: пекла хлеб, варила еду, ткала, вязала. Питались они хорошо: мясо, рыба, соленья. Но это была простая еда, без всяких изысков. Грузди из леса возили телегами, рыбу солили бочками. Но ведь такую семью надо было обшить обстирать, накормить. Первыми родились 4 девочки, что вызвало огромное негодование деда, но они с малолетства стали помощницами матери, а потом и отца, и няньками младших детей.
         
Дедушка в селе пользовался большим уважением, поэтому его и не раскулачили. Да и богатство его состояло из детей и хозяйства, которое необходимо было, чтобы прокормить такую семьищу. Никаких дорогих вещей в доме не было. Носили холщовую, самотканую одежду, обувь, из сыромятной кожи. В праздники - ситцевые, тканевые платья, рубашки, яловые сапоги, ботинки. Сеяли свой лен, ткали много полотна на одежду, полотенца, покрывала, дорожки. Со льном было много работы: его надо вырастить, выдержать, расстелить, отмять, отчесать, напрясть и т.д. Однажды моя мама, ее сестры Елизавета и Пелагея в бане чесали лен, ото льна летит «кострика» (пух с остатками стебля), и она вспыхнула от лампы. У всех обгорели волосы, брови, лица, но кончилось все благополучно. 
       
Дед отличался исключительным трудолюбием, он гордился тем, что никто в селе раньше его не вставал и позже не ложился. Его дети не знали праздности, с раннего детства они приучались к труду, и все были трудолюбивыми людьми, нетерпимыми к лености. Какую-то часть своего трудолюбия сумели передать и нам. Дед был щедрым человеком, всегда у него кормились какие-нибудь одинокие вдовы. Нюрочка рассказывала, что он никогда не отказывал в помощи «погорельцам». Пожары в деревнях были частыми, люди лишались всего. Запрягали лошадь и ехали по соседним деревням собирать на «погорелье». Дед никогда не скупился, выносил и хлеба, и мяса, и кого-то из животных. Дед Максим был с «чудинкой», сам себя называл «Макся – красный глаз», любил подшучивать над людьми, особенно над «уполномоченными», которых определяли в его дом на «постой», и часто не безобидно. 
         
Я – то помню деда уже стариком (тогда он мне таким казался), добрым, с седой бородой. Он всегда приходил к нам с гостинцами: веточка ежевики из сена, накошенного за Иртышем или еще что-нибудь в таком же роде. Дед был заядлым рыбаком, всегда у него были заготовлены ивовые прутья для мордушек. В годы ВОВ он работал в рыболовецкой бригаде. Большим счастьем для нас было побывать у рыбаков на Иртыше. Там у них была уютная землянка и всегда для гостей уха из стерляди. Дед, как и большинство мужиков в деревне, пил только по праздникам, но часто по нескольку дней. Пьяным он был очень неспокойным. Помню, лежит он на печи, то поет, то ругается, как правило, на бабушку, которую он почему - то называл «богородицей». Дом деда был открыт для внуков всегда. За непослушание иногда и попадало нам. Как-то дед ложился отдыхать и предупредил меня, Зою, Петю, чтобы мы не шумели. Но мы стали носиться по лестнице вверх и вниз с криками и стуком. Дед встал, взял один из прутьев и попытался нас отстегать. Преуспел он в этом или нет, не помню, зато хорошо помню, что мы, отправляясь домой, пригрозили деду, что когда он умрет, мы его хоронить не будем. Нам, внукам, он прощал все, но к детям своим часто был жесток, горяч на руку: мог ударить всем, что попадало под руку, сбросить с телеги на ходу. Часто и вины детской не было: например, везти копну к стогу и задеть за пень. В таком случае надо было растабуривать коня и спасаться бегством. Тетю Лизу на покосе он так ударил вилами по плечу, что у нее впоследствии стала сохнуть рука. Но больше всех доставалось моей матери. Когда ее сестры, Александра и Елизавета, вышли замуж, она была старшей, и на ней лежала ответственность не только за себя, но и за младших работников – Пелагею, Николая, Константина. Самым непослушным был Константин, ему больше всех доставалось от отца. После наказания Константин где-нибудь прятался за огородами, и бедная бабушка не спала ночами, разыскивая его. С возрастом нрав деда смягчился, и младшие дети – Алексей, Дмитрий и Анна не боялись его. А мы, внуки, о жестокости деда знали только по рассказам мамы и теток. Но все дети, в том числе и моя мама, относились к нему с большим уважением и любовью. 
         
Вспомнился мне один эпизод о совместной работе с дедушкой Максимом. Был, наверное, 1946 год. Покос - это пора большого напряжения; надо найти траву, суметь вовремя накосить и собрать сено. Каждое лето во время покоса все начиналось со взглядов на небо, потому что все зависело от погоды, ее приходилось угадывать, т.к. сообщений о том, какая будет погода, по радио тогда не было. И горе, если на сухие ряды начнет лить дождь. Что случалось нередко. Почему-то вечером, видимо, после работы, отец, пользуясь своим положением заместителя председателя колхоза, запряг в фургон битюга, и мы вчетвером – отец, дед Максим, Нюрочка и я – отправились на покос. Надо было собрать и сметать высохшие ряды и по возможности накосить новые. Собрали сено, завели огромный стог, но стемнело, и работу пришлось остановить. Отец уехал домой, мы с Нюрочкой устроились на ночлег, но комары спать нам не дали. А дед Максим развел костер и всю ночь косил: пройдет несколько рядков, посидит у костра и снова – за работу. А как взошло солнце, поднял и нас. Мы, не выспавшиеся из-за комаров, при первой возможности бросали литовки и ложились на землю. И нас тут же поднимал грозный окрик деда: «Анюшка, Лидка, где вы?» Мы тут же вскакивали и, превозмогая сон, начинали косить. Ряды его были такими широкими, мне надо было пройти два раза, чтобы скосить столько травы, сколько он косил за один раз. Он, не спавший всю ночь, косил и косил до самого вечера, пока не приехал отец. А потом стали заканчивать стог. От деда осталась память: у Иртыша растет целая аллея талин, посаженная им. 
         
Все дети унаследовали от отца исключительное трудолюбие, выносливость, отменное здоровье. Все, без исключения, имея образование 2 – 3 класса начальной школы, обладали острым умом, исключительной памятью, были великолепными рассказчиками и достойно прожили свою очень нелегкую жизнь.
         
Бабушка Милодора умерла в 1945 или 1946 году от крупозной пневмонии, дед пережил ее ненадолго. Он женился второй раз на хорошей старушке – Анисье Тихоновне, но их совместная жизнь была недолгой: зимой 1949 года он внезапно умер. Пришел из гостей, уснул и не проснулся. Я уже училась в Томском университете, мне о его смерти не сообщили. Я приехала на зимние каникулы в Новосибирск к дяде Леше и узнала, что они уехали в Артын на похороны деда. 
         
Еще до войны старшие сыновья – Николой и Константин- женились и заняли верхние комнаты. Невестки украсили свои кровати тюлевыми пологами с лентами, повесили шторы тюлевые на окна, застелили стол нарядной скатертью. Нам, детям, все это казалось необыкновенно красивым. Алексей, 16-ти лет отроду, когда началась коллективизация, покинул Артын и уехал в Иркутск. А дед, бабушка, Дмитрий, Анна (Нюрочка), Петя (Петочка) остались внизу в комнате, треть которой занимала русская печь. Спали на полу, замыкающей была бабушка и утром, по рассказу Нюрочки, она обычно говорила, что «опять всю ночь дуги гнула», т.е. одеяло или тулуп стянули на себя лежащие перед ней, и ей было ночью холодно.
           
Бабушка Милодора очень переживала за своих детей. Моя мама и тетя Поля ушли замуж «убегом», т.е. без разрешения родителей. Я помню, пришла к ним, бабушка сидит на лестнице с подушкой в руках и горько плачет. Оказывается, тетя Поля ушла из дома с Анатолием Блиновым. А родителям хотелось выдать ее замуж за Виктора Мешалкина, парня из зажиточной семьи. 
         
Сыновья, Николай и Константин, участвовали и в Финской кампании и в Великой Отечественной войне, и надо представить горе матери, когда пришла «похоронка» на Константина и известие о пропавшем без вести Дмитрии, который проходил действительную службу на западной границе и погиб в первые дни войны, было ему 18 – 19 лет. Не дождалась она и Николая, который вернулся домой после ее смерти, т.к. из-за того, что попал в плен, отбывал наказание в шахтах Донбасса.

 

МОИ РОДИТЕЛИ


Отец - Девятериков Михаил Иванович был четвертым из выживших детей бабушки, Евгении Ефимовны. По характеру он был веселым, остроумным, балагуром и матершинником и в то же время волевым человеком. Отец был выше среднего роста (170 – 175 см), худощавый, подтянутый, с короткой стрижкой, волевым лицом. Имея образование три класса начальной школы, он никогда не работал рядовым колхозником. 
     
Имея образование три класса начальной школы, он никогда не работал рядовым колхозником. Когда началась коллективизация, он «плавал» на пароходе, был продавцом, председателем ревизионной комиссии, управляющим лесхоза, заместителем председателя сельского совета, после войны, до самой смерти – заместителем председателя колхоза.
     По моим теперешним понятиям, он был очень способным и обладал большими организаторскими способностями. Отец не боялся вступать в конфликт с начальством. Часто к нам в дом приходили уважаемые в деревни мужики и вели разговоры о вещах, тогда не доступных для моего понимания.

 
 
Семья Девятериковых: Девятериков Михаил Иванович,
Девятерикова Евгения Максимовна с дочерьми – Лидой (справа) и Зоей (слева)

 
Нам, детям, он казался добрее нашей строгой мамы, и мы за разрешением чего-нибудь обращались к нему. Не помню, чтобы отец нас наказывал, за исключением Григория, которого несколько раз выпорол, но за дело. Не помню, чтобы они ссорились с матерью, но после возвращения с фронта у него были «романы», что для мамы было большим переживанием. Я в это время училась в Большеречье и об этом знала со слов матери, которая просила меня усовестить отца, чего я, конечно, сделать не могла. Я понимала, что с фронта вернулись немногие, женщины изголодались по любви, по ласкам, а отец всегда пользовался женским вниманием. Знала я и его сына Валерочку, которого тайно привечала бабушка – добрая душа. 
     
Отца любили все родственники, в том числе и дед Максим, братья и сестры мамы. Он был заботливым отцом, именно он покупал нам одежду и обувь. Отец был хорошим хозяином, но в нем не было жадности, стремления иметь больше других. В доме всегда было многолюдно, весело, прежде всего, благодаря отцу. Мать была за ним, как за «каменной стеной», но очень короткое время. 
     
В августе 1941 года он ушел на фронт, прошел с боями много дорог, попал в плен, бежал из плена, участвовал в Курско-Орловском сражении, был тяжело ранен в легкое, в ногу, голову. Восемь месяцев пролежал в госпитале, вернулся домой на костылях и до конца жизни хромал. Мы в течение долгого времени (около года) пережили тяжелые дни, когда пришло извещение, что он «пропал без вести». Мне эту весть привезли на станы в Пуртовом логу, я уходила в колок и там плакала об отце. Я меньше всех жила с отцом: в 1941-1945 г.г. он был на фронте, 1945 – 1946 г.г. я училась в Большеречье и домой приходила в субботу вечером, а в воскресенье возвращалась обратно. Изредка отец навещал меня, если приезжал в Большеречье по делам. С 1947 года я училась в Томске и домой приезжала только на летние каникулы. 
     
После возвращения с фронта, особенно в 1950 – 1951 годы, отец тяжело болел. Ночью надрывный кашель, а утром ранним он уходил на работу. Несколько раз он брал меня в свои поездки по полям. 
     
В апреле 1951 года он умер от туберкулеза легких. Ему было всего 43 года. Это было следствием фронтового ранения и долгого лежания на снегу в течение 8 – 10 часов. О том, что отец умер, узнала от подруги Марии Силиной, которая ездила в Артын хоронить своего отца. Я сразу же отправилась в дорогу, приехала в Омск и стала искать квартиру, где останавливались колхозные машины, другого сообщения тогда не было. Нашла односельчан, которые сообщили мне, что отца уже похоронили. С трудом дозвонилась до дома, мне запретили приезжать, т.к. началась распутица и отправить меня из Артына будет невозможно. Это горе я пережила одна. В сущности, я очень мало знаю своего отца, мне не удалось с ним по-настоящему поговорить. Мне кажется, он даже стеснялся меня. Как же, училась в университете!
       
Отец был уважаемым человеком, его всегда звали по имени-отчеству. Рядом с отцом во время его болезни, кроме мамы и бабушки, всегда была Зоя. И он завещал матери после его смерти опираться на Зою и Валентина, т.к. я, по его мнению, была «отрезанным ломтем», а Григорий – ненадежным. Но отец ошибся: я никогда не забывала мать, ни тогда, когда она жила в Артыне, ни после.
     
В памяти осталось несколько эпизодов, связанных с отцом. Отмечали какой-то праздник, у нас были гости. Мы, дети, по обыкновению наблюдали за взрослыми с полатей. Отец со своей старшей сестрой Прасковьей состязались в исполнении матершинных частушек. Выпивал отец только по случаю праздника, я никогда не видела его пьяным.
     
22 июня 1941 года отец ранним утром взял меня на рыбалку выбирать накануне поставленные сети. Утро и Артынка в это утро были необыкновенными. И в этот, такой счастливый с утра, день началась Великая Отечественная война.
     
Отца призвали сначала в июне, окончательно в августе. Чтобы обеспечить семью дровами, отец, Коля Шумов (вечный помощник), мама и я поехали в лес, за пасеку. Комаров были тучи, никаких спреев, мазей тогда не было. Отец с Шумовым валили деревья, мама обрубала ветки, а я оттаскивала их в сторону. Обедать пошли на пасеку. Пасечник, Андрей Александрович Чижов, поставил на стол огромный таз с сотовым медом. Мыс Колей Шумовым наелись так, что нам стало плохо. Я потом несколько лет даже смотреть на мед не могла. 
     
А после войны, видимо, это были школьные каникулы, мы на нескольких подводах поехали с отцом за дровами по Пузиной дороге. На санях были короба, я лежала в коробе и смотрела вверх. Чистое, яркое от звезд небо, верхушки сосен в снежных уборах, скрип полозьев по снегу, тишина – все это было из какой-то сказки. Отец, как Дед Мороз, с заиндевевшими бровями, с шапкой в инее, в тулупе, был из этой сказки. 
   
И еще об отце – умнице. Это было в августе 1946 года. Меня, Зою, Анатолия, младшего брата Евстафия, отправили на покос за 2-ой Такмыс (приток Иртыша). Зной невероятный, постоянная жажда, пьем теплую воду из Такмыса через платок. Евстафий Иванович, наш «начальник», добрая душа дает нам время от времени передышку. Спим в балагане, комары ночью не дают покоя. А тут еще появляется «контролер» в лице Анны Максимовны. И понесла она и своего супруга, и нас за то, что мало накосили. Загоняла без отдыха. А на следующее утро приехал отец. Поднял рано, а в жару заставил отдыхать. Развел костер, вскипятил чай. Жажда перестала мучить. И выкосили мы больше, и устали меньше. Мы были еще подростки 15 – 17 лет, дети военных лет, какие силы были у нас! И отец это понимал. 
     
Вспоминаю о письмах отца с фронта, в которых он писал о зверствах фашистов. Их забрали в редакцию районной газеты и не вернули. И еще рассказ отца о рыжем немце, который спасал его в плену, подкармливая отходами из кухни. Я храню письма отца, которые он писал мне в Томск, может кто-нибудь из его праправнуков прочтет их; не очень грамотные, простые и конкретные по содержанию. 

   
Мама – Девятерикова Евгения Максимовна, родилась 7 января 1905 года в семье Девятериковых – Максима Федоровича и Милодоры Александровны. Была третьим ребенком после сестер Александры и Елизаветы, чем были определены ее нелегкое отрочество и юность: старшие сестры рано вышли замуж, а ей достался удел главного помощника отца в многодетной семье с крепким хозяйством. 
   
Ее отец по характеру был горячим человеком, быстрым на удар и расправу за самый невинный поступок. Мама была исключительно трудолюбива и старалась все выполнить, за что сестры прозвали ее «Федя Пучок», так звали какого-то батрака, работавшего три года «за спасибо». Дети боялись сурового отца, а мама больше всех, т.к. отвечать приходилось не столько за себя, сколько за младших. В семье было 9 детей (живых), поэтому надо было быть нянькой и помогать по хозяйству: доить коров, поить и кормить всю скотину, убирать за ней и с раннего возраста работать в поле: боронить, вязать снопы, молотить, косить и многое другое. А, кроме того, прясть, вязать, вышивать, ткать. Мама была красивой: черные волосы, темнокарие глаза, нежный цвет лица. Рассказывали, что когда она была девочкой, проезжий цыган сказал ее отцу: «Если б она была постарше, я украл бы ее у тебя».

Все сестры были хороши, а мама была красивой. Но замуж ее отец не выдавал долго, не хотел лишиться хорошего работника. Была у мамы любовь к односельчанину Ивану Ткачеву, но он был батрак, и о браке с ним не могло быть и речи. Встречались изредка зимой на горке или на «вечорке». 
     
Замуж за моего отца мама вышла «убегом». Отец был бойкий парень, влюбился в нее и пригрозил, что убьет ее, если она за него не выйдет. Была ли мать влюблена в него, не знаю. По-моему, она уже тяготилась своим положением, ей было 23 года, все ее ровесницы имели семьи, а она все была «в девках». Это была весна 1928 года. Артынка разлилась широко, до самых огородов. Отец с родственниками подъехал на лодке к огороду деда Максима, туда в назначенное время вышла мама в сопровождении сестры Елизаветы с узелком, в котором были необходимые вещи. Поплыли к церкви, где их уже ожидали священник и родственники отца. Дед был вне себя от ярости. Три раза молодые ездили к нему за благословением. И только на третий раз он простил свою дочь и только потому, что утром вышел на подворье, а кони не распутаны, не напоены, т.к. нет Евди (так звали маму в ее семье). 
     
Жизнь в новой семье была намного легче, здесь не было деспотизма. Родители отца - спокойные, добрые люди, да и народу в семье было не так много: родители отца, младшая сестра Александра и брат-подросток Вениамин. Старший брат Сергей с семьей жил отдельно, старшие сестры – Прасковья и Клавдия – были замужем. 
     
Мама всегда вспоминала, как после моего рождения, она не спала много ночей, таким беспокойным ребенком я была. И рано утром она услышала, как свекор будит младшую дочь, чтобы она шла доить коров вместо мамы, чтобы та хоть немного поспала после бессонной ночи. Эта забота о ней так тронула маму, что она пронесла память о ней через всю жизнь. Мама всю жизнь прожила со свекровью, были у нее и обиды из-за другой снохи – тети Дуси, жены старшего брата Сергея. Бабушка жалела тетю Дусю, а моя мать, будучи трудоголиком, считала тетю Дусю лукавой, ленивой, т.к. тетя Дуся любила ходить по гостям, по соседям. Но человеком она была добрым, несколько странным и очень больным. И мама была неправа в отношении к ней. 
     
Нас, детей, в семье было четверо, пятый – Николай умер в младенчестве. Мама была самоотверженной матерью, но лаской нас не баловала, да и на это у нее и времени не было. Мы росли на попечении бабушки Евгении, у которой, кроме нас, была кухня, уборка, хозяйство.

 
 
Девятериковы дети:  слева – направо Григорий, Лидия,Валентин(сидит), Зоя
 
В отличие от отца, мама с первых дней создания колхоза стала работать в колхозе, с тем же рвением, что и в хозяйстве отца. Школа отца была у нее в крови: быть первой в любой работе. За это она пользовалась большим авторитетом, ей часто поручалась организация какой-то работы, так она была бригадиром льноводческой бригады, работниками которой были дети и пожилые женщины, помощником бригадира.
     
В годы ВОВ ее работа была отмечена медалью «За доблестный труд в годы ВОВ» в 1946 году. В страду никто не мог навязать больше ее снопов. У нее не было выходных. Какое-то время после рождения Валентина она могла не работать, на чем настаивал отец, но она проработала в колхозе с начала коллективизации и до переезда к нам в Омск в 1965 году. Даже на пенсии она работала на птичнике. 
     
Интересный, очень характерный случай. Привезли на птичник цыплят, не помню сколько, но очень много. Ночью началась гроза с ливнем. Мать проснулась и разбудила меня (я была с детьми в отпуске). Она знала, что крыша в птичнике протекает, и цыплята могут погибнуть. И мы с ней в кромешной тьме, под ливнем, по слякоти, ночью пошли спасать цыплят. А ведь она не была заведующей птицефермой, кроме нее, там работали еще несколько человек. Но никому, кроме нее, не пришло в голову спасать цыплят.
     
Очень рано мы, дети, начали работать в колхозе. Сначала я, потом Зоя, а затем и подросшие братья. Дети колхозников привлекались к таким работам, как прополка всходов пшеницы, овса, ржи, к уборке льна. Для детей 7 – 12 лет это было нелегкое испытание: жара, колючий осот (о перчатках тогда никто не имел понятия), работали весь день, как взрослые. Помню, мы с мамой дергаем лен. Зной нестерпимый, спина болит, а мать заставляет сделать «мостик» и вперед, чтобы никто не обогнал нас. 
     
Мать была строгой, я ее боялась, хотя не помню, чтобы она серьезно меня наказывала. Приезжая с пашни вечером, она всегда привозила «гостинцы от зайчика». Это были саранки, пучки, ветки с ягодами. Она успевала это сделать во время обеденного перерыва. От нас тоже требовалось усердие, самое страшное обвинение было - обвинение в лени. Часто труд для нас был непосильным. Когда началась война, мне было только 12 лет, и я начала косить, выполнять все полевые работы во время школьных каникул, которые в войну заканчивались в октябре, и так до поступления в университет. Кроме того, чтобы выжить, мы сажали по 70 соток картошки. А это значило: вскопать землю, посадить, прополоть, окучить, выкопать. 
   
Мама была гордым человеком, она не умела просить. А для того, чтобы зимой привести дров, надо было неоднократно просить лошадь у бригадира, который мог пообещать и не дать, так как в войну лошадей в колхозе осталось мало. И поэтому мать раз в неделю забирала нас из школы, и мы с огромными санками шли в лес за дровами, как правило, на «пусташи». Мама выбирала самую большую березу, мы ее распиливали и грузили на санки. Мы были похожи на бурлаков, по глубокому снегу выезжали на речку и с величайшим усилием везли дро-хва домой. Мокрые, обессиленные, мы с Зоей молчали, но Григорий, которому было 7 – 8 дет, бросал матери обвинение в жадности за то, что она так тяжело нагрузила санки. 
   
То же было весной с сеном. Запасы его к концу зимы приходили к концу, а корову и овец кормить надо было. Рано утром, когда земля была покрыта снежком с наледью, мы с теми же огромными санками отправлялись за 10 - 12 км за оденками (остатками сена, которые остались от колхозных стогов). Туда мы шли легко, нагружали санки, а когда возвращались, снег был талый а санки неподъемные. Помню, как мы с трудом подходим к колхозной ферме, а там нас встречает наш ангел-хранитель, наша бабушка с «лепендриками» - лепешками из картошки  с отрубями. О том, что нас можно надорвать, маме мысль, наверное, не приходила. Она заботилась, чтобы мы были живы. 
     
Не помню, в каком году, мы с ней ранней весной, когда земля начала оттаивать, ходили за пшеницей, которая осталась на земле от скирд, которые обмолачивали уже в морозы, и какая-то часть зерна осыпалась со снопов и примерзла к земле. Мы пошли на «Пятиизбушки» (колхозный стан), нашли «оденки» и зерно. Делалось это крадучись, т.к. могли увидеть и осудить за это. Не помню, что готовили из этого зерна, но многие в деревне отравились этим зерном. Работы было много. Пришла весна, пора копать огород, садить картошку, а тут забор повалился, надо городить, и мы с мамой поехали рубить колья и жерди для изгороди. Было тепло. Не успели мы приняться за работу, как началась страшная гроза. Ни до, ни после я не видела такой грозы. Все вокруг так потемнело, что мы не видели друг друга. Раскаты грома с чудовищной силой рвались прямо  над головой, ослепительные зигзаги молний вонзались, казалось, в землю. Мама схватила меня за руку, и мы бегали по полю под ливнем, забыв о лошади. Не знаю, сколько это длилось, не помню, нарубили ли мы кольев и жердей, но память об испытанном страхе осталась на всю жизнь. 
     
Вообще в детстве я страдала от недостатка материнской любви, но с возрастом поняла, что это было вызвано тем, что я – старшая, и младшим детям требовалось больше внимания. Работа для матери была на первом месте, даже с грудными детьми она не оставалась дома. Наверное, в 1943 году (самом голодном) у нас мало осталось картошки. И мама с подругами на необученных коровах несколько раз ездила в Урман менять тонкий холст, полотенца, эмалированные чугуны на картошку. Трудно представить, как эти женщины зимой ведут в поводу запряженных коров с поклажей 40 – 50 км, останавливаясь на ночлег у незнакомых людей.
     
Или такой случай. Зимой она на 3-х лошадях поехала за сеном одна. Началась вьюга, стемнело, а ее все нет и нет. Мы, дети и бабушка в тревоге ожидаем ее, чтобы открыть ворота, но из-за ветра не услышали, как она подъехала. И она усталая, измученная, продрогшая, «понесла» нас. Было обидно, но никто из нас не возражал и не оправдывался: мы были рады, что она вернулась. 
      
В войну мать часто попрекала нас куском хлеба, но это было понятно, ей нелегко было сохранить нас в годы войны. Когда отец уходил на фронт, в горнице у контромарки (печки) он поставил 3 мешка муки, и это спасло нас от голодной смерти. Каждый вечер кто-то из нас измельчал на терке большое ведро картошки, туда добавлялось блюдечко или два муки. Из этого выпекался наш хлеб. Уже после окончания войны стали выпекать настоящий хлеб, и это было доверено маме. Его выдавали по норме, и мама всегда старалась хоть на несколько граммов дать больше тем, у кого было много детей.
     
Мама очень любила своих братьев, сестер, наш дом был центром общения. И в нас она воспитала привязанность к родственникам. Ее сестры и братья отвечали такой же любовью. С детства мы тесно общались с двоюродными братьями и сестрами. Именно от мамы я услышала изречение: «Свой своему - поневоле друг». Очень любила своих внуков, особенно Евгения, который провел с ней раннее детство и школьные каникулы. 
     
В 1965 году она переехала к нам в Омск, взвалила на себя всю работу по дому: варила, убирала, стирала, вязала. А семья наша состояла из 7 человек: кроме нас у нас 2 года жили Тамара и Людмила. И еще кто-нибудь жил временно – учился, лечился т. п. К сожалению, это воспринималось как должное. Только после выхода на пенсию я поняла, какая это была тяжелая ноша, как нелегко было маме, и почему она часто была грустной. Когда я уезжала учиться в Томск, мама была очень больна, у нее был такой радикулит, что она не могла подняться. И в моей душе была такая тоска по ней. Я уезжала учиться на второй курс, она провожала меня в МТС, откуда в Омск шла грузовая машина. Она была похудевшая, в черном платке, печальная, и ее образ долго стоял в моей памяти.  
   
В душе часто осуждала свою мать за ее неукротимое трудолюбие, которое ничего не давало взамен. Например, в годы ВОВ наше детство и отрочество прошло на колхозных полях, станах, только в дождь можно было остаться дома, сходить в лес, встретиться с друзьями. Не нравилось мне, что мать старалась всё сделать про запас. Но самое удивительное в том, что все это пришло и ко мне, я стала повторять мать: отдавать себя всю работе в школе, а позже на даче, не зная отдыха. Выращивать много, а потом все раздавать, чтобы не пропало. И на нашей даче мама успела поработать, она сразу нашла применение своей неукротимой энергии. У нас на участке была огромная груда глины. Колодец копали на 4-х хозяев, но глину почему-то выбросили к нам. Нам она не мешала, т.к. мы и свободную землю всю не засаживали, у нас сажали помидоры наши друзья – Ольшевские, Зубахины. С приходом на дачу мамы все изменилось: глину с участка убрали, «арендаторам» тоже пришлось отказать, вся площадь была засеяна, засажена. Работа на земле доставляла маме удовольствие, работала она до изнеможения. Мы жалели ее, и иногда уходили на дачу одни, а она очень обижалась и даже плакала.
     
В детстве мне казалось, что мама больше любит Зою, она всегда хвалила ее за трудолюбие, а меня упрекала, что я много времени трачу на чтение книг. Но ее упрек: «Книжечки тебя напоят, накормят», - оказался пророческим. Мама всеми силами старалась, чтобы мы учились. Ведь во время войны многие дети, мои сверстники, бросили учебу. В нашей семье уважение к учению, к школе было глубоким. И когда я собралась в университет за 1000 км, хотя и не было денег, меня никто не отговаривал. От матери унаследовала и гордыню, нежелание, неумение просить о чем-то для себя.
   
Летом 1953 года сказала маме, что собираюсь замуж, она отговаривала меня, но мужа моего полюбила сразу и до самой смерти была с ним дружна, он был близок ей как сын. У них были общие интересы, особенно хоккей. Она смотрела все игры по ночам, знала фамилии всех хоккеистов, записывала счет, а утром сообщала зятю. 
   
Мама училась всего 2 года в церковно-приходской школе, была малограмотной, наивно воспринимала фильмы как действительность, любила читать. Ее любимой книгой был «Тихий Дон», она перечитывала ее несколько раз. В очках, убеленная сединой, в старости она походила на профессора. С ней интересно было поговорить, она была великолепной собеседницей и рассказчицей, о чем мне говорили мои друзья. 

 
 
Девятерикова Евгения Максимовна. Омск, 1983 г.
 
Она умела дружить, в Артыне у нее были верные подруги – Марья Чижова, Серафима Мухина, а здесь в Омске, - Родишевская Мария Дмитриевна, наша соседка. Они вели бесконечные разговоры о прошлом, играли в карты, гуляли. 
     
7 января 1997 года ей исполнилось 92 года, и впервые мы не отмечали ее день рождения, потому что она уже давно не ходила и была временами неадекватна. И все-таки ее пришла поздравить Лидия Алексеевна Хилинская – друг нашей семьи.
     
26 января ее не стало: она заснула 21 января и умерла во сне. Прошло уже много лет, но моя память постоянно обращается к ней. Мне хочется попросить прощения за то, что мало уделяла ей времени. Если бы можно было вернуться назад, я бы слушала ее целыми днями. В отличие от меня у нее до самой глубокой старости была прекрасная память, она не только знала и помнила всех родственников, но и их детей и внуков. 
     
Семейная жизнь моей матери была недолгой: отец, когда началась коллективизация, «плавал на пароходе». С 1941 по 1945 годы был на фронте, вернулся инвалидом, в 1951 году его не стало. Не знаю, насколько мама любила отца, но их ссор в нашем присутствии не помню. Какое-то время после возвращения отца с фронта у мамы были переживания из-за того, что у отца появились  любовницы, но это было недолго, и отец, видимо, сам стыдился этого. 
     
После смерти отца к матери сватались, но она и слушать не хотела о новом замужестве, хотя ей было всего 45 лет. Мама была целомудренной женщиной, ее преданность своей семье была безграничной. 
     
Еще при жизни мамы я часто говорила, когда шел разговор о воспитании, что лучшим воспитателем считаю свою мать. Никто из нас, ее детей, никогда не ссорился с ней, мы глубоко уважали ее, ей никогда дважды не приходилось повторять своего требования. Именно в семье у нас воспитали уважение к труду, к учебе, к старшим. В раннем детстве у нас не было телевизоров, радио, именно мамины рассказы и сказки пробудили любовь к книгам, к родному краю. 

 

МОЯ СЕСТРА
Зоя Михайловна Зингер

     
Зоя, как и я, родилась в мае через 2 года после меня. В детстве она была прехорошенькой. В отличие от меня беловолосой, белобрысой, темноволосая, с вьющимися  волосами, красивыми темнокарими глазами. Мамины родственники считали, что она в их породу, и очень ее любили. В доме деда Максима она жила месяцами. Характер у нее был властный, в наших спорах последнее слово всегда оставалось за ней. Мы с ней не дрались, но у каждой из нас были свои подружки: у меня Надежда, у нее Раинька, младшая сестра Надежды. Это были дети старшего брата отца – Сергея. Они жили через дом от нас, и мы целыми днями играли то у нас, то у них. 
     
С детства у Зои были хозяйственные замашки. Зимой, когда рождались телята, ягнята, поросята, их заносили в избу. На месте бабушкиной кровати отгораживали угол, и там новорожденные, к великой нашей радости жили несколько недель. Целыми часами мы наблюдали за ними. Зоя сразу же после появления живности заявляла права на нее, выбирая себе самого интересного ягненка, поросенка. Она с удовольствием выполняла домашние дела. Ей нравилось рано по утрам под присмотром бабушки печь оладьи, и меня она к работе не допускала. А когда мы подросли, она часто выполняла за меня какую-то работу. Дело в том, что я с раннего детства была страстным книгочеем, книги приходилось доставать с трудом и на короткое время. Поэтому я ее просила окучить за меня рядок картошки или выполнить какую-то другую работу. Зоя могла спорить с матерью, чего я себе не могла позволить. Однажды мама пригрозила Зое за что-то выпороть ее, Зоя смело заявила, что пожалуется на маму в сельсовет.
     
Училась Зоя хорошо, обожала свою первую учительницу Овчинникову Веру Максимовну, что было причиной ее драк с Григорием, стоило ему только назвать ее Веркой. Уроки мы учила за одним столом, за ним же и ели. И это было нелегко, особенно из-за Григория, который всячески мешал – толкал, обзывался, кричал. Я с ним не дралась, но Зоя это делала с упоением. Достаточно было сказать: «Зойка, дай ему!» - начиналась битва. Зое хотелось связать его, но он был верткий, легкий. Падал на бабушкину кровать и так дрыгал ногами, что подступиться к нему было невозможно. А Зое за участие в этих операциях я дала прозвище «жандарм Европы» (как раз в это время по истории изучали эту тему). 
     
Когда я училась в 10 классе Большереченской школы, туда же в 8-ой класс потупила Зоя. Мы жили на квартире втроем – я, Зоя моя подруга Мария Силина. Зоя вставала раньше всех, растапливала русскую печку, ставила варить похлебку и потом будила нас и хозяйку квартиры. В печке огонь, кипит в чугунке варево, а Зоя перед этим огнем читает какой-то учебник. Так как я после окончания школы сразу уехала учиться в Томский университет, Зое пришлось работать учительницей, она преподавала математику, черчение, даже в старших классах.
     
Когда заболевшего отца отправили лечиться в Омск, никто из родных его не навещал, потому что регулярного сообщения с Омском не было, и любая поездка была проблемной. Вскоре стало ясно, что он безнадежен, об этом сообщили семье. По-видимому, это был конец января или начало февраля. Зоя с другом отца, шофером Киршовым, на грузовой машине едет в Омск за отцом. По дороге в Артын ночью машина сломалась. Зоя в темноте разыскивает в какой-то деревне тракториста, который сломавшуюся машину притащил в деревню. Хорошо, что люди в это время были отзывчивы и ночью в мороз помогли спасти неизвестного им человека. 

Пока отец доживал свои последние дни, Зоя неотступно была с ним: обтирала его, делала компрессы, подавала лекарство, читала ему. Поэтому перед смертью отец сказал матери, чтобы она надеялась на Зою и Валентина, т.к. меня считал «отрезанным ломтем», а Григория – ненадежным. Еще до смерти отца в Артыне появился молодой лесообъездчик Андрей Зингер. Он играл вечерами в клубе на гармошке и был заметным парнем, тем более, что он был на 5 лет старше Зои. Зоя в юность была очень хороша: высокая, тоненькая, черноглазая, с пышной шапкой вьющихся волос. Поклонников у нее было много, но ее сердце было отдано Андрею.
     
Мама была против ее замужества, но я по своей наивности поддержала сестру. Она вышла замуж в 1952 году. И началась ее семейная жизнь сначала в Камкурске, куда из Артына перевели Андрея, а после рождения Ирины в Сперановке, с родителями Андрея, где началась ее Голгофа на долгие годы: беспричинная ревность мужа, оскорбления и унижения со стороны родителей и сестер Андрея.
     
Когда Зоя была беременна Ириной, мы летом с Виктором Васильевичем пешком пришли в Камкурск навестить их. Андрей, подвыпив, устроил «концерт», приревновав Зою без всякого повода к Виктору. Все это было настолько дико, что я хотела сразу ночью уйти домой в Артын, но Зоя упросила меня остаться, пообещав утром уйти вместе с нами. Никуда она не ушла. Терпела дикие пьяные выходки и смирялась с ними. Так менялся ее характер. Свекровь, золовки, дети, работа, хозяйство, материальные трудности сделали ее покорной. Несколько раз она пыталась уйти, но снова возвращалась. 
     
Я жила в Омске своей жизнью, мать ничего не знала, т.к. когда они приезжали в Артын, казалось, что в их отношениях царствует любовь и согласие. Случайно от посторонних людей мама узнала, что Зое живется очень плохо. Вместе с Нюрочкой они поехали в Сперановку. Нюрочка сразу предложила Зое уйти от Андрея, уехать в Омск учиться, а Иринку оставить в Артыне у мамы. Но Зоя осталась с Андреем, к тому же она была беременна Михаилом. Андрей был маменькиным сынком, очень берег себя, всегда был на легкой работе – лесник, киномеханик, как-то два года вообще не работал, ссылаясь на болезнь. Во всех семейных конфликтах он не защищал жену, ссылаясь на слабое здоровье. Жили на жалкое жалование учительницы начальных классов в малокомплектной школе. 
     
Приготовление еды, уход за скотиной, кроме того, расклеивание афиш, продажа билетов, контроль – все было на ней. Ежедневно она вечером должна была идти в клуб, часто с грудным ребенком, завернутым в одеяло. Заготовка дров, покос, огород – все это было на ее плечах. Теснота, бедность, а ведь она была учительницей, надо было готовиться к урокам, проверять тетради, работать над собой. В таких условиях!
     
Но самое удивительной – это ее оптимизм. Она никогда не жаловалась на жизнь, никому не завидовала, юмор, самоирония всегда были ей присущи. Она со смехом как-то рассказывала мне случай из ее учительской жизни. В кирзовых сапогах она что-то делала по хозяйству. Прибежала техничка и сообщила, что приехал инспектор из РОНО с проверкой. Впопыхах она надела шифоновое платье,  забыв, что ноги ее в кирзовых сапогах. И стоя у доски и объясняя новый материал, она поняла, как нелепо выглядит в шифоновом платье и сапожищах. Ей стоило большого труда, чтобы не расхохотаться над собой. Я, спустя много лет, поняла, что она походит на отца, и характер унаследовала его. Она не терялась ни в каких обстоятельствах и справлялась с любой работой. Так она сама вывозила лес из Урмана на постройку дома. Смелая, решительная, она не страдала моими комплексами, ей самой приходилось решать хозяйственные вопросы своей семьи. Она надорвалась при муже, который умел беречь себя и никогда не пытался облегчить жизнь своей жены. В начале 90-х ей вырезали больную почку, а вскоре выяснилось, что и другая почка больна. Умная, сильная, Зоя сломалась в той среде, бездуховной, суеверной, в которой она жила. 
     
Малокомплектная школа, в которой она работала, представляла собой комнату, в которой стояли 4 парты - каждая представляла класс. У Зои не было настоящих условий для подготовки к урокам, и тем не менее ученики любили и уважали ее. Даже в таких условиях она сумела с отличием закончить педучилище заочно. Жалкая зарплата, дети, хозяйство – все это мало способствовало духовному росту, но с ней всегда было интересно разговаривать, у нее всегда было свое мнение, и к ней прислушивались односельчане.
     
Был у нее срыв. Когда ей было тяжело, она уходила к соседке, которая утешала ее не только словами, но и самогоном. Этому способствовало и то, что школу в Сперановке закрыли, и Зоя после 25 лет учительства стала почтальоном. В деревне ее уважали, и каждый с пенсии стремился угостить Зою Михайловну, и Зоя начала пить. Это было очень нелегкое время для семьи, особенно для детей, которым было и стыдно, и больно за мать. Это время оставило отпечаток на характере Виктора, который был еще ребенком. Но Зоя справилась с этим недугом. А Андрей, который как все мужики, много и долго пил, однажды вдруг бросил и до самой смерти к рюмке не притрагивался. 
     
Умерли старики, подросли дети, Михаил и Ирина обзавелись семьями, и жить стали благополучно. Но Александр и Виктор были уже более требовательными к родителям. Зое немало пришлось пережить из-за Санькиного пьянства и выкрутас Виктора. Ничего Зоя не жалела для детей из того малого что было у нее. Выдала замуж дочь, а когда у той на первых порах семейная жизнь не заладилась, сумела защитить дочь и помочь ей. Женила сыновей – Михаила и Александра, никогда не вмешивалась  в их семейную жизнь. Всячески старалась помочь Виктору наладить семейную жизнь. Когда он сошелся с женщиной с двумя детьми, помогала ему продуктами, что вызывало обоснованное негодование Андрея. А когда Виктор стал жить с женщиной, которая была намного старше его, с уважением отнеслась к его выбору. Любила своих внуков привечала их, у нее для них всегда была вкусная стряпня. А какая она была умелица! В ее руках все спорилось. Вставала чуть свет. Когда я с внучками – Ариной и Тасей – жила летом у нее, не успеем проснуться – а на столе уже все готово. Даже картошка в ее приготовлении была необыкновенно вкусной. А пряники, пироги, вареники с клубникой! Мои внучки были влюблены в бабушку Зою, которая могла не только вкусно накормить, но и поиграть с ними в карты, и рассказать что-нибудь интересное. Со стороны казалось, что дом ее полная чаша, не успеем посуду помыть, как по дороге на покос заедет Михаил с сыновьями – и снова полный стол. Михаил ей был ближе всех, он больше всех помогал матери: купить сахар, муку и др. – это было его дело. Чаще всех навещал. Никогда не обижал мать. Ирина жила своей жизнью, по деревенским меркам зажиточно. Но какие-то мелкие обиды, видимо, еще с детских лет мешали ей по-настоящему понимать и любить мать.
     
В какой-то период своей нелегкой жизни Зоя пришла к вере в бога. Когда приезжала в Омск, обязательно ранним утром уезжала в церковь, соблюдала посты, молилась, но никому не навязывала свою веру. Только теперь я понимаю, что в ее жизни без веры в бога нельзя было остаться самой собою. В 1997 году Андрею сделали операцию на простате. Тяжело было ему, мнительному, самолюбивому, жить с бутылочкой. Он стеснялся даже выходить за ворота. Зоя ухаживала за ним, поддерживала его, читала ему перед сном молитвы. С помощью бывшей жены Григория – Тони Андрея, как фронтовика, устроили в областную больницу, где он после операции умер. 
     
После смерти Андрея мы с Зоей целыми ночами разговаривали о нем, о их семейной жизни. И столько боли было в ее рассказах. И, тем не менее, любовь ее к нему не умерла. После ее смерти я прочитала ее дневник. На каждой странице она писала о своем одиночестве, упрекала себя, что в последние годы перечила ему. И хотя у Андрея до конца дней характер был тяжелым: он умел обидеть, уколоть, она все прощала ему. 
     
Умерла Зоя для меня неожиданно. Хотя Ирина сообщила мне, что Зоя болеет, я сразу в Сперановку не поехала. Мы с ней всегда переписывались, в своих письмах она всегда беспокоилась о моем здоровье, а сама была смертельно больна. В марте 2000 года ей стало плохо, и ее положили в Муромцевскую больницу. Там, зная, что у нее одна почка, не обследуя ее глубоко, полечили немного и выписали. Она с трудом добралась до дома и стала умирать. Когда я приехала, ей было так плохо, что она просила только смерти. О больнице она и думать не хотела. Но смотреть на ее муки было невозможно, и я настояла, чтобы ее отвезти в больницу. Начало апреля, распутица, больница в 40 км от Сперановки. Нашли машину, нет бензина, наконец, по колдобинам довезли до больницы. В больнице она 4 часа мучилась на жестком диване в приемной, потому что врачи не могли поставить диагноз. И только после повторного осмотра нашли две кровоточащие язвы в желудке. На другой день предложили операцию, хотя гарантии не давали. Ребята сдали кровь, накупили лекарств. Операция, по словам врачей, прошла удачно. Мы все уехали домой, а ночью она умерла. Почему я возвратилась в Сперановку, почему не осталась с ней!?
     
Похоронили ее 5 апреля рядом с Андреем. В последние годы, когда работа в моей жизни не занимала все время, мы очень сблизились с ней. В жизни получилось так, что мы вместе жили до 1947 года. Когда я уехала в Томск, Зое было 16 лет. И долгие, долгие годы мы встречались на короткие дни, когда я в отпуске навещала ее, или она приезжала в Омск тоже на несколько дней. Поговорить по душам мало удавалось. И только последние годы по-настоящему сроднили нас. Я всегда старалась чем-то помочь Зое, но это была малость.
     Зоя, Зоя, моя младшая сестренка, как я виновата перед тобой, что не смогла помочь тебе по-настоящему.
 

МОИ БРАТЬЯ


Григорий Михайлович

Григорий родился 25 мая 1934 года, мне было 5 лет, Зое – 3 года. Он был одним из двойни. В отличие от Николеньки, Григорий был маленьким, худеньким, и казалось, что он не выживет. Но Николенька через месяц умер, а Григорий полгода ни днем, ни ночью никому не давал покоя своим криком – и выжил.

С самого раннего детства он попадал во всякие «перипетии». Еще ползая, он обнаружил под подцветочником (шкафов в доме не было) аптечку, достал из нее йод и выпил. Сжег себе горло. И целый год по совету врача бабушка каждый день пекла блины. Лет в 4 – 5 он глотнул из чайника каустической соды, которую принесли из погреба для стирки. И снова та же история. Лет 7-ми, уже в войну, он взял в рот какую-то пружинку, которая застряла у него в горле. 

В раннем детстве он был прехорошенький, а так как сына в семье ждали, то его очень баловали. Отец научил его материться, и это сначала всех забавляло, но потом часто было причиной стыда матери, т.к. маленький «ангелочек» мог обругать любого по самому высокому разряду. 

И характер у него формировался странный: его тянуло к дракам, конфликтам, ссорам без всяких причин. Например, смотрит в окно. Видит: по улице идет его одноклассница. Выбегает – бах, бах – просто так. Или за обедом, ужином под столом толкает Валентина, пока тот не закричит. Если Валентин сидит на крыльце, он спокойно не пройдет мимо – обязательно толкнет. Если я или Зоя делаем уроки, он будет рядом прыгать, обзываться и не успокоится, пока Зоя не вступит с ним в «битву». 

Прозвище у него в детстве было «суленый». Наобещает старшим ребятам, выполнить не может и получает за это оплеухи. Не раз бабушке приходилось разбираться с его обидчиками. Он картавил, произнося «р» на французский манер, и двоюродные братья «доставали» его просьбой сказать слово «ворона»
Учился он хорошо. Без всяких усилий, но выходки на уроках, переменах доставляли матери немало огорчений, т.к. нас с Зоей хвалили, а за Григория приходилось краснеть. Немало неприятностей доставил он и Зое, т.к. в старших классах учился в Камкурской школе, где работала Зоя. 

Он везде оставался самим собой.

В 10 классе влюбился в одноклассницу Женю Струеву и после окончания школы заявился с ней, как с женой, к матери. Чуть позже он появился у меня в Омске, где я жила при школе в крохотной каморке. 

Григорий с молодой женой поехали в Кузбасс работать в шахтах. Шахтеров из них не получилось, Евгению забрали родители, а Григорий вернулся в Омск. Это был 1953 год. Не знаю, как, но Григорий поступил учиться в Омское пехотное училище, а его «жена» стала жить со мной. Я устроила ее лаборанткой в школу. Но она через год спуталась с командированным офицером. Не помню, как Григорий пережил это, но думаю, что очень страдал. Наверное, это была самая сильная его любовь. 

В училище частым местом его пребывания была гауптвахта. После окончания училища его направили служить на Кавказ, но в армии он пробыл недолго. С его шуточками, остротами, «вольнолюбием» ему там было не место, и он вернулся в Омск. 

Вспоминаю, что, учась в университете, я увозила его после 7-го класса в Новосибирск к дяде Леше, который устроил его в строительный техникум. Но он там задержался недолго и вернулся домой, в Артын. 

Вернувшись с Кавказа в Омск, он познакомился со студенткой мединститута Тоней и женился на ней. Это был официальный брак. Григорий и в браке был артистом: читал стихи, говорил о романтической любви, устраивал скандалы. Частенько являлся к нам с чемоданом, потом возвращался обратно. Родилась дочь Леночка - глухонемая. Брак распался.

Какое-то время жил у нас, потом устроился на нефтезавод оператором, познакомился с Лорой (Флорой), которая работала на стройке. Женился, получил трехкомнатную квартиру. Родилась дочь – Светлана, в которой он души не чаял.
Но и эту семью не сохранил. Его нашла богатая самодовольная авантюристка, с которой он нашел сытую жизнь, но не счастье. Стал много пить, у нас бывал редко, в основном из-за меня. Я не могла ему простить, что он столько страданий принес Лоре и Свете. Он пытался помириться со мной, но я, к сожалению, была непримирима. 

Умер он на улице и несколько дней лежал в морге. Так закончилась его сумбурная жизнь. Было ему всего 47 лет. Он себя не нашел.

Был он большим балагуром и юмористом, мог часами смешить собеседников. Как-то мы на грузовой машине возвращались с покоса из Дубровы. И все 40 км до Артына все покатывались со смеху от его рассказов. 

В его характере была сентиментальность, любовь к высокому. Не случайно он так любил поэзию, особенно Лермонтова, мог часами читать наизусть стихи. Если бы он жил в другое время, в другой среде, возможно, он нашел бы себя в театре или каком-то другом творчестве. Но его детство, отрочество пришлись на войну и суровое послевоенное время, не было никаких кружков, информации о мире и человеке. В жизни он как-то торопился, не сумел понять своего назначения, поэтому не нашел настоящей любви и не понял своего призвания. 

И в то же время он был добрым, любил моих детей, всегда привозил им какие-нибудь неожиданные подарки. Однажды ночью, возвращаясь с уборочной, привез ежика, из-за которого я не спала всю ночь, т.к. ежик не мог привыкнуть к новому месту и бегал по всей квартире, цокая своими «сапожками». 

Григорий был очень дружен с Виктором Васильевичем, и вообще он быстро сходился с людьми, был хорошим собеседником и в любой компании был своим. 
Хотя поведение и поступки Григория огорчали маму, но он сам никогда не обидел ее ни одним словом. 

Так сложилось, что мне многие годы пришлось принимать участие в его жизни: принимать у себя часто на продолжительное  время, навещать во время учебы в военном училище, вмешиваться в его взаимоотношения с женами, ругаться с ним из-за любви к спиртному. Но очень я жалею о том, что в последнюю встречу не выслушала его, не постаралась понять и простить. Долгие годы я поддерживала родственные отношения с его женой Лорой и дочерью Светой.

К сожалению, судьба не пощадила их. Светлана окончила университет, вышла замуж неудачно, родила сына и заболела психическим расстройством. И много лет находится под наблюдением врачей.


Второй мой брат Валентин Михайлович родился в августе 1938 года.

Он был полной противоположностью Григорию. В раннем детстве беленький, пухленький, с огромными голубыми глазами, длиннющими ресницами, он походил на ангелочка. Спокойный, ласковый, улыбающийся. Водиться с ним было удовольствием. 

Мы его сначала почему-то звали Вака, а потом Рыдиком за то, что он не выговаривал букву «р». Помню, как он прибежал ко мне с радостью, что, наконец, справился с этой буквой и прочитал мне: «Чтобы вам тетеревам не сидеть по деревам, а гулять по лизеным по лугам» Эти «лизеные луга» не забылись до сих пор.

Война пришлась на его ранее детство. Мать долго прятала от нас галетное печенье, которое было единственным яством маленького ребенка. Детство его было небогато игрушками, я даже не помню, были ли они у него. Когда немного подрос, обычной игрой их с Григорием была игра в орловских рысаков. В колхозе был специальный конный двор, где еще до войны завели орловских рысаков, выпали из памяти их клички. Григорий и Валентин переворачивали табуретки вверх ножками, клали в них подушки, привязывали веревки и изображали скачки, стараясь доказать, чей рысак лучше. Побеждал обычно Григорий, игра заканчивалась слезами Валентина, а «победитель», который часто просто переворачивал табуретку Вали, спасался от Зои бегством на печку, а потом на полати. 

Очень рано, совсем еще ребенок, он старался помогать бабушке: тер картошку для квашни. Мы в это время были заняты другой работой: летом – на колхозной работе, зимой – наносить дров, воды и т.д.

Помню, Валя, уже подросший, возил воду с речки на собаке. Часто и бочка и он были все обмерзшие, т.к. поднимаясь с речки, бочка иногда опрокидывалась, и вода была и на Вале, и на собаке. 

Когда я училась в Большереченской школе, то каждую субботу вечером приходила домой. Валентин ждал меня, ему то хотелось надеть мой берет, то нужны были какие-то значки. Утром в воскресенье так хотелось поспать, а он, проснувшись рано, будил меня, спрашивая, можно ли взять что-то из моих вещей. 

С самого раннего его детства у нас сложились очень теплые отношения.  Когда я была студенткой, он неделями встречал меня на горке возле сырзавода, т.к. никто не знал дня моего приезда. Пароходы ходили не по расписанию, и на пристани в Омске их приходилось ждать долго.

Часто, когда в команде его друзей, играющих в лапту, не хватало игрока, он запросто обращался ко мне, и я, уже взрослая девица, играла с ребятней.

Учился он хорошо, у него было много друзей, и учителя, и ровесники уважали его за спокойный, ровный, и справедливый характер.

Как и мы, старшие, Валентин рано начал работать в колхозе. Он был высоким мальчиком, и ему рано пришлось выполнять работу не по возрасту и не по силам. Матери было лестно, что его хвалили, а страха, что можно подорвать его здоровье, у нее не было. Валя был хорошим помощником по хозяйству, мама и бабушка души в нем не чаяли.

Летом 1953 года он приехал ко мне в Омск, и мы с ним на мои первые жалкие отпускные покупали подарки всем. И его все беспокоило, что ему купили больше других, и мать может рассердиться. 

С моим мужем он подружился сразу. Приезжал к нам в зимние каникулы, привез стол, купленный в деревне. Как смог его привезти, не знаю, стол был большой и тяжеленный.

В июле 1955 года он приехал за мной и Евгением и вез его в коляске от Карташевской пристани до самого дома. Водился с Евгением, очень любил его. А свою двоюродную сестру Тамару обожал, называл ее «моя красавица».

Как-то я, еще студентка, возвращаюсь из клуба и вижу такую картину: в сенях спят Валентин и Тамара. На голове у него шапка-ушанка с подвязанными ушами для того, чтобы волосы лежали вверх (это в субботу после бани). 

Или мы с ним на речке. Я полощу пеленки, а он купается, а потом сидит на берегу и не может унять «дрожжи». 

Заболел он внезапно в июне 1957 года. Я приехала с месячной Ольгой в Артын, Валентину нездоровилось. Врачи лечили его от ангины. Болезнь усугубил «идиотизм деревенской жизни». Пришло время заготавливать дрова, и мама, и бабушка только об этом и говорили. Виктор, Валя Блинов и Валентин поехали рубить дрова. Попали под ливень, все вымокли, и Валентину стало плохо. Но никто из нас еще не понимал, как тяжело он болен. Положили в Карташевскую больницу, диагноз тот же – ангина. 

Я в это время безуспешно хлопотала, чтобы Валентина отпустили из колхоза на учебу. Он закончил 10 классов, и я хотела, чтобы он учился дальше. Детей колхозников в то время без разрешения колхоза на учебу не принимали. Но техникум не понадобился. В начале сентября он приехал в Омск с направлением в областную больницу по поводу лейкемии. Я посмотрела украдкой в медицинский справочник, и сердце мое сжалось. Его положили в больницу на Музейной улице. 

Виктор с Мишей Эйдензоном, нашим соседом и другом, уехали в Артын помогать матери копать картошку, а я с 4х месячной Ольгой и работой осталась одна. Сумела приехать к Валентину только в воскресенье, и сразу была убита заявлением  медсестры, что Валентин тяжело болен и безнадежен. В палате было 4 человека, все с лейкемией. Лекарств от этой болезни тогда не было. После переливания крови, а надо было переливать эритроцитатную массу, болезнь приняла острый характер: озноб, жар, страшная боль в суставах, бессонные ночи. Он начал слабеть.

Один за другим уходили из жизни его товарищи по палате. Безразличие врачей и медсестер потрясало. У него десятки раз в день только брали кровь на анализы. Это было нужно для диссертации лечащего врача. 

Виктор Васильевич с летчиками заказывал в Киев тогда только появившиеся витамины Б6, Б12, и это все, чем могли ему чем-то помочь. Я не могла добиться выписки из его медицинской карты, чтобы обратиться за помощью к тогдашнему министру здравоохранения Ковригиной. 

4 ноября 1957 года Валентина не стало. Умирал он  на моих руках. Я плачу, а медсестра берет кровь на анализ у умирающего и говорит мне: «Что Вы плачете?» А Валя, у которого уже закатываются глаза, принял слова медсестры на свой счет и сказал: «Я не плачу». Много лет эти слова и голос стояли у меня в ушах.

Я чувствовала тепло его спины, лежащей на моей руке и не могла смириться, что он уходит навсегда. Это была большая утрата для всех, многие годы я не могла говорить о Вале без слез, так дорог, так близок был он мне не только по крови, но и по духу. С того времени у меня появилась первая седина. 

Смерть Вали наступила накануне празднования Великой Октябрьской революции, и Виктору Васильевичу с величайшим трудом удалось достать грузовую машину, чтобы увезти гроб в Артын. Я своего любимого братика не хоронила. К этому времени тяжело заболела Ольга, потому что я прямо из школы пешком уходила на Восточный поселок, а оттуда на автобусе ехала в больницу к Валентину. Другого сообщения с центром города не было.

Ольгу из ясель забирали соседи Эйдензоны. Она была грудным ребенком, никакого детского питания тогда не было, и соседи кормили ее кисельком, да и я в таком состоянии была плохой кормилицей.

Виктор с мамой повезли тело Валентина в Артын, а нас с Ольгой, у которой обнаружился рахит, положили в больницу. Я тогда из-за Валентина возненавидела больницу, потому что впервые столкнулась с полным безразличием к человеческой жизни. 

Похоронили брата рядом с отцом, и вот уже пятьдесят лет лежит он вечно молодой. Бережно храню я его письма, фотографии, записки из больницы.

 
НАША РОДНЯ

Все детство, отрочество, юность прошли в тесном общении с родственниками, прежде всего с братьями, сестрами мамы и их детьми. У мамы было четыре брата и четыре сестры. Братья – Николай, Константин, Алексей, Дмитрий. Все они были моложе мамы и очень любили свою сестру. Сестры – Александра, Елизавета, Пелагея, Анна.


МАМИНЫ БРАТЬЯ

Николай, 1910 года рождения, мой крестный, Леля Коля. По характеру застенчив, молчалив. Он уступал своему брату Константину в красоте, бойкости, но они всегда были вместе, вдвоем. Если Леля Коля был излишне скромен, молчалив, то Константин за словом в карман не лез, пользовался большим успехом у девушек.

Женились они одновременно,  Леля Коля – на Екатерине Шадриной, хорошенькой, черноглазой, говорливой девушке. Константин – на Анастасии Бородиной, тоже очень хорошенькой блондинке, которую дома звали «Стюра». У молодоженов на 2-м этаже было по светлой, просторной комнате. Молодые жены старались украсить свой быт: кровати были застелены тюлевыми покрывалами, вокруг кроватей полога, украшенные лентами. Нам, детям, это казалось верхом красоты. 

По вечерам у молодых собирались друзья, среди них был и будущий муж тети Поли – Анатолий Блинов. Они часто пели старинные песни, романсы. Прекрасные голоса были у тети Поли, Анатолия Блинова и Константина. В святки молодые и их друзья, а также и мы, детвора, «наряжались» и шли «слушаться» Какие прекрасные, радостные были эти мгновения.

Счастливое начало семейной жизни моих дядей прервала война с белофиннами. Николая, Константина и Анатолия призвали в действующую арию. Жена Константина оказалась слабой женщиной и изменила мужу с человеком, которого не любила, может быть, поэтому рано умерла.

Константин женился вторично на Неворотовой Анне Николаевне, но, по-моему, без горячей любви. У них родилась дочь Галина, которая никогда не видела своего отца, потому что он опять с первых дней Великой Отечественной войны вместе с братом Николаем и зятем Анатолием был призван в армию и погиб на фронте.

Леля Коля был ранен, попал в плен, а после освобождения из плена был отправлен в шахты Донбасса. Он никогда ничего не рассказывал об этом периоде своей жизни. Вернулся домой хромой, больной, но все-таки прожил 80 лет. Работал в колхозе, был уважаемым человеком. Они с тетей Катей, как и все наши родственники, были очень гостеприимны. Уйти от них без угощения было невозможно. Приезд Виктора Васильевича воспринимали как праздник. 

Бывая в Артыне, я всегда навещала их. Много раз и Леля Коля бывал у нас в Омске, несколько раз Виктор Васильевич спасал его от смерти. 

Леля Коля очень любил детей, не только своих дочерей – Людмилу и Галину, но и всех племянников, и по простоте душевной мою Ольгу и Ольгу Косареву угощал ромом, которого одно время в изобилии было в сельском магазине. 

Трудолюбивый, всегда аккуратный, он был хорошим хозяином. Конечно, на его подворье не было столько скота, сколько у его отца, но все постройки были в порядке.

Леля Коля и тетя Катя жили в отцовском доме, которому было более ста лет, и который вполне был пригоден для житья. Пришлось перекрыть крышу, которая прохудилась, но так как шифера тогда не было, пришлось крыть тесом, который, к сожалению, недолговечен. Жаль, что внучка Лели Коли не стала ремонтировать дом, построила новый, он бы еще сто лет служил семье. 

Леля Коля был очень привязан к своим сестрам, и когда мама овдовела, он не оставил ее без помощи, особенно в заготовке сена. 

Его жена, тетя Катя, которую он очень любил, пережила его, была парализована и много лет (6 – 7) пролежала без движения у дочери Людмилы в Муромцево. 

У тети Кати была удивительная память, она помнила даты всех событий, дни рождения родственников. С ней было интересно разговаривать. Они родом из центральной России, и ее говор напевный отличался от сибирского. Воспитанная в религиозной семье, она знала, когда будет пасха, радуница, а так как церковных календарей тогда не было, то эти даты узнавали от нее. 

У Лели Коли и тети Кати две дочери – Людмила и Галина. Первое мое знакомство с ними было таким: я шла мимо дома Лели Коли и у ворот увидела Людмилу и Галину. Им было по 4 – 5 лет. Я им крикнула: «Сестрицы, здравствуйте!» Их как ветром сдуло, но потом мы сдружились и каждое лето, когда я приезжала на каникулы или в отпуск, большую часть своего времени они проводили у нас. Маму они звали тетя Деня.

Людмила была очень хороша. Они с Евгением обменялись мнениями: он считал Люду самой красивой девочкой, а она – его. Людмила закончила торгово-кулинарное училище, но по специальности не работала. После замужества работала и жила в Муромцево. Родила двух дочерей – красавиц- Евгению и Ирину. Старшая дочь живет в Артыне, построила новый дом, а рядом, предоставлен всем непогодам, дедовский дом, который в руках доброго хозяина мог бы служить еще много лет. Ирина живет с мужем, который часто нигде не работает. 

Сложнее судьба младшей дочери Лели Коли – Галины. Она окончила Новосибирский сельскохозяйственный институт, вышла замуж за выпускника Новосибирского водного института. Перестройка танком проехала по их жизни. Институт, в котором работала Галина, закрыли, и ей пришлось мыть полы. Не было постоянной работы и у ее мужа Ивана, который находил утешение в выпивке и закончил жизнь трагически: на стройке упал с большой высоты и умер.

Сыновья, Юрий и Алексей, с детства были своевольными, авторитета родителей не признавали. Юрий окончил техникум, жил отдельно от матери и в 2007 году неожиданно для всех покончил жизнь самоубийством. Чем занимается Алексей, не знаю. Последние сведения о Галине и ее детях были от покойной ныне Вали Скачковой. С Галиной последний раз я виделась на похоронах Ивана Федоровича Скачкова. 

Самый младший брат мамы – Дмитрий был небольшого роста, любил шутить, смеяться. Больше всех от его шуток доставалось Нюрочке, которая была младшей в семье. Он работал в колхозной пимокатне вместе с будущим героем Великой Отечественной войны Иваном Сухоручкиным, по прозвищу «фофан». Дмитрий был призван на действительную службу в армию перед Великой Отечественной войной. Служил где-то на западной границе, и вестей от него не было с первых дней войны. «Пропал без вести» - только это извещение сообщило, что его нет. 

Дядя Леша, Алексей Максимович, был третьим сыном в семье.
 

Девятериков Алексей Максимович

По словам мамы, отец никогда не наказывал его. Из всех детей деда Максима он не остался в Артыне и не стал работать на земле. 
Когда началась коллективизация, он, шестнадцатилетний паренек с 4-х классным образованием, уехал в Иркутск к какому-то земляку, уехавшему раньше. Без всякой материальной и моральной поддержки путь, который он прошел, поистине  удивительный. Кем он только не работал, но везде, несмотря на молодость, пользовался доверием и вырос до руководящих постов в военном строительстве.

В Артын навестить родных он приехал только через 10 лет. Это было огромным событием в жизни всей нашей родни. Помню, как я прибежала в дом деда, и дядя Леша поднял меня вверх. Он показался мне очень высоким, хотя на самом деле таким не был. В подарок он привез патефон и модные тогда пластинки с романсами в исполнении Вадима Козина, Изабеллы Юрьевой и др.

У него была очень яркая внешность: черные широкие брови, сросшиеся на переносице, выразительные темно-карие глаза, прямой нос. В его лице было что-то нерусское. Не случайно евреи узнавали в нем еврея, узбеки – узбека. 


Девятериков Алексей Максимович

Вторая моя встреча с дядей Лешей состоялась летом 1948 года. Я уже окончила первый курс Томского университета. Из дома мне сообщили, что дядя Леша живет в Новосибирске. И я разыскала его. Он был начальником строительного управления, я пришла к нему прямо на работу. Встреча была незабываемой, очень теплой, сердечной и сдружила нас навсегда. Жили они, тетя Валя, дядя Леша, Аличка, бабушка в небольшом домике в поселке строителей. Мы с дядей Лешей не могли наговориться о родственниках, об Артыне. Все это, несмотря на то, что он долгие годы жил вдали от родных, было ему дорого.

Его женитьба на тете Вале, миниатюрной, очень хорошенькой, была романтична. По делам службы он приехал в Читу и там где-то в парикмахерской встретил ее и увез с собой, хотя она была уже замужем. В их отношениях так и сквозила любовь. Тетя Вала играла на гитаре и пела. Особенно мне запомнилась баллада из Горького о юноше Марко и фее. У тети Вали был очень приятный голос. 

Была она из большой семьи, у нее было три сестры и три брата. С сестрой Клавой, которая жила в Чите, и с младшим братом Иваном и сестрой Тоней случилась трагическая история, столь обычная в годы войны. Брат Иван и Тоня, окончившая школу, приехали в Читу: брат – по работе, Тоня – поступать в институт. Их арестовали как врагов народа, потому что муж Клавы дезертировал с фронта, о чем они, конечно, не знали. Впоследствии выяснилось, что он был шизофреник. 

Это не помешало осудить брата и сестер тети Вали на 10 лет. Клава и Иван отбывали свой срок в шахтах Норильска, а Тоня попала в художественные мастерские, где отбывали свой срок художники, журналисты, писатели. Это сыграло положительную роль в формировании и развитии ее мировоззрения.  

К чести дяди Леши, хотя такое родство могло иметь для него отрицательные последствия, он никогда от них не отказывался и поддерживал жену и особенно тещу морально. 

После освобождения бывшим зэкам запрещено было жить в Новосибирске, им купили небольшой домик в г. Искитим, где я и познакомилась с «опальными» родственниками тети Вали. 

Тоня произвела на меня огромное впечатление своей эрудицией, знанием русских классиков, своей яркой речью. Мы целый день проговорили с ней. В лагере она пережила свою большую трагическую любовь, там она встретилась со своим будущим мужем, членом секты «Свидетели Иеговы», стала верующей. Интереснейший, прекрасный человек, она оставила в моей жизни большой след. Я долгие годы переписывалась с ними, хотя и нерегулярно, очень уважала за глубокую веру, исключительную четность и презрение к благам жизни. 

Дядя Леша и тетя Валя религиозных убеждений своих родственников не разделяли, но помогали им и принимали их у себя. Очень уважал дядя Леша свою тещу, замечательную русскую мать-страдалицу. Она для всех нас была добрым ангелом. 

Дядя Леша был замечательным рассказчиком, обладал поразительной памятью и яркой речью. В старости он стал писать стихи. Под влиянием наших разговоров в первую встречу в 1948 году дядя Леша и тетя Валя вместе со мной поехали в отпуск в Артын. Это было необыкновенно праздничное лето: рыбалка, купания, песни, шутки, веселье. С этого времени дядя Леша стал чаще бывать в Артыне.
Теперь зимние каникулы я проводила в Новосибирске, в семье дяди. Со временем они получили хорошую квартиру сначала на Дзержинском проспекте, а потом – на Красном проспекте. Зимой 1949 года я приехала на каникулы и не застала дядю Лешу и тетю Валю: они уехали в Артын на похороны деда Максима. 

В Артыне его встречали всегда как дорогого гостя. Пока мама жила в Артыне, он жил у нее, потом у лели Коли и у Нюрочки. Он был заядлым рыбаком, часто его спутниками были Валентин Блинов и Евгений, которому было тогда лет 7 – 8.

В Новосибирске даже зимой он ездил на рыбалку. Однажды провалился под лед в полушубке, в тяжелой обуви, но после купания в ледяной воде даже не подхватил простуды. Где бы он ни был, у него появлялись добрые друзья, так и в этом случае: благодаря им, «купание» закончилось благополучно. 

В один из приездов в Артын, хотя было время уборки сена, все родственники собрались на стрелке возле бора. Это было накануне его отъезда домой. Вспоминали детство, родных, близких, которых уже не было в живых. Много пели и смеялись над своими детскими проделками. Каждый раз, бывая в Артыне, по пути туда и обратно, он бывал у нас, что было большим праздником для нас. Виктор Васильевич запечатлел эти встречи на фотографиях. 

Свою трудовую деятельность он закончил на посту заместителя большого строительного треста. С гордостью показывал здания, построенные их трестом, и особенно гордился цирком. Я вместе с ним и тетей Валей была на открытии цирка. Помню программу – «Космическая феерия», зрелище фантастически красивое. 

Дядя Леша не был членом партии, хотя ему неоднократно предлагали вступить в партию, т.к. руководителю такого ранга надо было иметь партийный билет. После страшного землетрясения в Узбекистане он участвовал в восстановлении Ташкента, где у него появилось много друзей, и где о нем осталась добрая память.  

Все, что бы он ни делал, он делал с любовью. Получив земельный участок, он с помощью братьев тети Вали выстроил просторный дом с погребом, летнюю кухню, баню. Земли под огород было всего около 2-х соток, зато везде росли березы. Недалеко был лес, в котором он с внуком Димой собирал грибы, и река Иня, в которой он рыбачил с удочкой. 

Несмотря на то, что он был начальником, он никогда не пользовался привилегиями и был исключительно честен. Как-то мы с дядей вечером приехали на дачу, туда накануне завезли то ли брус, то ли доски. Дядя наметанным глазом сразу увидел, что «услужливые» подчиненные привезли не кубометр, выписанный и оплаченный им, а больше. На другой день он устроил им разнос за «услугу» и уплатил за лишнее.

Жили они всегда очень скромно. У них в разное время, а иногда и в одно и то же жили Петочка, Павел Макаров, Сергей Макаров, Николай, брат тети Вали, я и даже мой брат Григорий. Всех надо было принять, накормить. Пете он помог выучиться, и тот до конца жизни поддерживал с ним тесные отношения. Часто они вдвоем провожали меня из Новосибирска. Павла он устроил на работу в свое управление, помог сделать карьеру, получить квартиру. Но Павел, в отличие от Пети, оказался неблагодарным и часто подводил дядю, особенно когда начал пить и зазнаваться.

Когда умерла тетя Валя, мы с дядей Лешей после похорон много разговаривали. Он рассказывал о своей жизни, помнил не только события, но и даты, и имена. Слушать его было удовольствием. У него был очень красивый тембр голоса. Безусловно, он был яркой, талантливой личностью, может быть, самой яркой из всей семьи. Не знаю, были ли у него какие-то документы об образовании, вряд ли у него были возможности учиться. Но в своем поведении, общении с людьми, в своей речи он был истинно культурным человеком. Я очень любила его и восхищалась им.

Его дочь Аля, сценическое имя Алла, более 20 лет после окончания консерватории была примой музыкального театра в Магадане, пользовалась успехом у зрителей, получила звание народной или заслуженной артистки России. Прекрасный голос, привлекательная внешность обеспечили ей призвание, но после выхода на пенсию, как раз перед смертью матери, она с мужем Игорем, тоже актером, переехала в Новосибирск и отдалась другому призванию – религии. По примеру своей тетки и она, и ее муж стали членами общества «Свидетели Иеговы». Тетя Валя боготворила свою дочь, хранила все ее сценические портреты, афиши. Бывая в Магадане, посещала все спектакли с ее участием. Аля – моя крестница, семилетней девочкой я возила ее в Артын, но потом, разделенные временем и расстоянием, мы отдалились друг от друга. С тетей Валей я была дружна и очень благодарна ей за теплый прием в их семье, где я чувствовала себя как дома. 

Дядя Леша умер через год после тети Вали. Хоронило его производство. Было сказано много искренних, теплых слов о его порядочности и честности, умении работать с людьми и многом другом. На его похоронах мы были с Валей и Иваном Скачковым. К большому моему сожалению, их тоже уже нет в живых. 

Дядя Леша был награжден орденом Трудового Красного знамени, бесчисленными знаками и грамотами.

 

Комментарии (1)

Чтобы оставить комментарий, вам необходимо зарегистрироваться, или войти в систему:

Головина Анна Эдуардовна 12 февраля 2015, 04:11

Безумно интересный материал и так хорошо изложенный!!!!! а жива ли автор этого чудесного рассказа Лидия Михайловна? можно ли как-то связаться. очень бы хотелось. т.к. мои предки тоже из села Артын и тоже Девятериковы. Пожалуйста ответьте мне на почту anngo@mail.ru . буду с огромным нетерпением ждать ответа. Спасибо.

Ответить

Комментарии (0)

Чтобы оставить комментарий, вам необходимо зарегистрироваться, или войти в систему: