+7 (913) 613 59 62

Войти
Регистрация

Концепция музея разработана Центром социального развития "Благолетие"
Сайт музея создан благодаря финансированию Омского областного общественного фонда поддержки работников правоохранительных органов "ЩИТ", на средства победителя городского конкурса социальных проектов 2012 г.
На стендах музея «Книга жизни» Вы имеете уникальную возможность  поведать потомкам о своей жизни, о родных и близких людях, друзьях, коллективах и организациях. Сделать это несложно. Было бы желание, мы вам поможем.

Подробнее о музее

Нефёдова Капиталина Алексеевна

505 0

Нефёдова Капиталина Алексеевна

       Автор книги – Капиталина Алексеевна Нефёдова  – прошла нелёгкий путь от школьного учителя до профессора, известного в России своими трудами по управлению учреждениями образования, подготовке и повышению квалификации учителей и руководителей школ. 
      В её серьёзном исследовательском багаже более 100 публикаций научного и учебно-методического характера. Её знают и любят все педагоги Омской   области. Её ценят коллеги. Без неё трудно представить Омский областной институт повышения квалификации работников образования. Она человек светлого ума и блистательной логики, натура творческая и увлечённая, способная на нестандартные педагогические решения. Её энергии и жизненной силе можно по-доброму позавидовать. 

09.03.2013

 



Мое деревенское детство
(1926-1943)


Пусть то будет как сон или бред
(при желании все может статься),
Я хотел бы, прожив столько лет, 
Сам с собою - в былом - повстречаться.
Юным быть, но со взрослой душой,
Пережившей, узнавшей немало,
Чтобы все, что случится со мной,
Она зрелостью чувства встречала.
На нелегкой дороге моей.
                         Вс. Рождественский


       Больше об отце я ничего не слышала, но остались воспоминания тех, кто его знал. Мне часто встречались мужчины и женщины, которых я не знала, но они меня узнавали. Подходя ко мне, задавали первый вопрос:
       - Девочка, ты не Алексея Ефимовича дочь?
       - Да, - отвечала я.- А как Вы меня узнали?
      - Так ты вылитый отец, - и начинали тут рассказывать о нем: о его доброте, музыкальности, красоте, его бескорыстии и борьбе за справедливость. При этом нередко причитали: «За что пострадал? За что обидели детей, оставив их круглыми сиротами, вывели на дорогу, разграбив все? Крепись, девочка, гордись своими родителями».
       Хоть и от души это говорилось, но жизнь диктовала и другое: «Смени фамилию, забудь все, родителей у тебя больше нет…». 
      Вернувшись с проводов отца, я спросила у тети Анны Васильевны о том, как я ее буду называть? И она ответила: «Называй меня Лёлей, поскольку я твоя крестная. Какая я тебе мама, вот, может, отец вернется да женится, и у тебя будет пусть не родная, но мать». Она еще верила, что мой отец вернется. 
      Ну а я постепенно привыкала к моей сиротской доле, к условиям жизни, укладу моей новой семьи. Но почему-то постоянно меня тянуло на родину, в с. Костино, особенно в те годы, когда еще жив был дедушка, отец моего отца. Там жила и моя родная тетка Анисья Ефимовна – сестра отца, мои двоюродные сестры и братья. Вернулись сестра Анна и брат Ян из Кузбасса, куда бежали они в дни ареста отца и где прожили три года. И только один Всевышний знает, как удалось им миновать ареста. Дело в том, что по документам у них были другие имена: сестра Анна по паспорту была Мария. На работе к ней обращались как к Марии, но она часто не откликалась, а на имя Анна отвечала. Ее начинали подозревать, приходилось менять место работы и даже место жительства. 
Между тем из дома (с. Костино) приходили письма от одного парня, Маркова Максима. Он был из бедной, но честной и работящей семьи. После окончания школы стал учителем и предложил моей сестре вернуться в село и стать его женой. Она приехала, и создалась молодая семья. Поселились в небольшой избе, а родственники поделились с ними кто чем мог. 
       Брат Ян продолжал в эти годы учиться. Брат Виктор тоже учился в это время в Артыне, а на воскресенье и каникулы вместе с другим двоюродным братом Петром шёл пешком в Костино. Иногда присоединялась к ним и я. Гостила у всех родственников, у подруги, и была очень счастлива. Дед жил по-прежнему в семье внука Ивана Васильевича Попова (ему было за 90 лет), и я больше находилась у них. Эта семья тоже была немаленькая, но она по-прежнему помогала моему среднему брату Николаю. Мне и сейчас думается, что горше всего в детстве и юности досталось именно ему: жил где придется и как придется. Но странная штука – жизнь! На мой взгляд, среди всех нас он был самым добрым, непосредственным, всегда улыбающимся, настоящим оптимистом, и таким он оставался всю свою жизнь. 
      Через год Лёля родила сына, и я стала его няней. В свои шесть лет  считалась уже взрослой. Первого сентября меня снарядили в школу. Записали под фамилией Меньщикова, и это было оправданно. Мудрая Лёля уже тогда понимала, что надо было отвести племянницу от фамилии «врага народа».
Хорошо помню годы своей учебы в начальной школе. Моим учителем был очень добрый и внимательный молодой парень, который жил на квартире рядом с нашим домом. Это был первый не родной мне по крови человек, проявивший заботу обо мне, оказавший  внимание. Позже на моем пути встретится немало хороших, по-настоящему добрых и отзывчивых людей. 
      Во время урока, проверяя что и как кто сделал, подходил к каждому ученику и подбадривал его словом, улыбкой. Он дотрагивался до моего плеча и говорил ласковые слова: «Молодец, хорошо, умница». Для меня это был огромный стимул, и так хотелось сделать еще лучше. Но главное, чего нельзя никогда забыть, как он заботился о том, чтобы я сходила в кино. Обычно подходил и потихоньку спрашивал: «Капа, а ты почему  не идешь смотреть новую кинокартину? У тебя нет денег?». Опустив глаза, полные слез, я молчала, и тогда он доставал и давал мне 5 или 10  копеек (не помню). Я благодарила и шла в клуб наравне со всеми, гордая и счастливая.
       Когда я заканчивала четвёртый класс, он пришел к нам на квартиру и стал просить мою Лёлю, чтобы она разрешила мне отдохнуть в пионерском лагере, который ежегодно, как районный, организовывался в нашем с. Артын. «Девочка хорошо учится, получила грамоту, но слабенькая, пусть хоть немного отдохнет. Может, как-нибудь обойдетесь без нее три недели», - убеждал он. «А как же я обойдусь? Если я уезжаю из дома на поле в семь часов утра, а ребятишек некому отвести в детский сад, а воды кто наносит, корову встретит? Ну ладно, по дому еще как-нибудь мы со Степой управимся, а вот как с водой?»
       Побеседовав, решили, что учитель договорится с начальником лагеря, чтобы меня отпускали после обеда домой наносить с речки воды. В пионерлагерь меня все-таки отпустили, и я почувствовала себя очень счастливой: хорошо кормят, интересные игры, рядом подруги. Организовали художественную самодеятельность, и я участвовала в хоре, готовилась декламировать стихотворение. Прошла неделя, все шло более-менее нормально, хоть и тяжеловато было убегать домой, чтобы сходить и наносить воды, но все равно я была, как все, в лагере. Однако моя радостная жизнь скоро закончилась. 
       Был понедельник, утром пионерский горн позвал ребят на линейку, все построились. Впереди начальник лагеря и неизвестный мужчина. Поздравив всех с хорошим отдыхом, этот мужчина громко произнес: «Ваш пионерлагерь открыт для детей рабочих и крестьян, но в нем непонятно почему отдыхает дочь врага народа». И назвал мою фамилию и имя. «Отныне она исключается из состава пионерлагеря», – заключил он.
     Собрала я свои вещички и поплелась к своему дому задами, чтобы никто не видел. Было горько, больно, обидно. На второй день моя тетя пришла к начальнику пионерлагеря и в резкой форме указала на неправоту и жестокость: «Девочка нами удочерена, носит нашу фамилию, по какому праву Вы ее оскорбили, я сегодня же поеду в район с жалобой». В тот же день начальник лагеря пришел с извинениями и сказал, чтобы девочка вернулась в лагерь. В ответ  моя тетя заявила: «Нет уж, хватит ее слёз, она пойдет, но как встретят ее дети? Начнут дразнить: дочь врага народа. Пусть будет дома, а вам, взрослым, непростительно обижать сироту».
       К сожалению, этого доброго учителя начальных классов я больше не видела, говорили, что его призвали в армию. 
1937 год был для нашей семьи тяжелым. Мой старший брат после окончания художественного училища (не знаю, где такое тогда было) назначается учителем пения и рисования в Артынскую школу. 
      Видимо, ему хотелось быть ближе к нам, но работать пришлось недолго. Перед глазами и сегодня стоит такая картина: в нашей избе у тети Нюси (так звали ее все на селе) сидит мой брат Ян и играет на баяне. Заходят двое мужчин, одетых в черные галифе, кожаные куртки. Спрашивают: «Кто будет Попов Яков?» Ян остановился: «Это я». «Какое ты имеешь право работать учителем?» – дерзко произнес один из них. На что Ян ответил: «Я получил образование и назначен РОНО». – «Сегодня ты уволен, еще никто не забыл, что ты сын кулака».
       Они ушли, а Ян тихо заплакал. Его слезы капали на баян, еще сильнее плакала я …  
       Значительно позже мы узнали, кто строчил на нас эти подлые доносы.
В пятом классе учиться было еще интереснее. По всем предметам разные учителя, но особенно нравились уроки математики, русского языка, истории. Математику вел пожилой мужчина, Николай Арсеньевич, добрый и  требовательный. Он был и нашим классным руководителем. Русский язык вела его жена, небольшого роста женщина, с проседью в волосах, всегда с улыбкой, но строгая на отметку. А вот историю в 5 и 6 классах вел директор школы, Базилевский Николай Александрович. Высокий, стройный, в гимнастерке под ремень. Любил не столько спрашивать, сколько рассказывать. Ходит впереди класса и рассказывает так, что мы сидели не шелохнувшись, не история, а сказка. Он был большим энтузиастом, заводилой, играл на нескольких музыкальных инструментах, читал стихи. Под его руководством в нашей школе работали драматический и хоровой кружки, по выходным дням организовывались массовые игры. В играх участвовали ученики 5 и 7 классов. Были белые и красные, штаб, разведка и т.п. Его постоянно окружали ученики старших классов, мы даже завидовали им. Они были его настоящими помощниками, а позже многие из них стали учителями, в их числе и мой брат Виктор. Он был старше меня на два года, учился и жил в это время тоже в Артыне, у нашего родного дяди Мити (Дмитрия Васильевича). Брат Виктор хорошо рисовал и был оформителем общешкольной стенгазеты, играл на баяне в музыкальном кружке, зачитывался книгами, приобщил и меня к чтению. Шли годы, и, встречаясь с учениками тех лет, мы всегда вспоминаем тепло и радостно Артынскую школу, ее прекрасных учителей. 
     Пятый класс я тоже закончила с грамотой, а вот шестой для меня был годом «позора». Стала хулиганить, пререкаться с учителями. Посадили меня на заднюю парту, и тут я впервые узнала, что плохо вижу, оказалось, что развивалась близорукость. Не знаю, кто сообщил брату Якову о моих «успехах». Он приехал в Артын, привез мне подарки: пальто теплое с искусственным воротником, сумку и платье.
      В то время было непонятно, почему, обнимая, он назвал меня Козеттой, и когда я спросила: «Кто такая Козетта?», он ответил: «Читай больше – и ты узнаешь эту героиню».
     Поговорив с учителями, Ян стал просить, чтобы тетя отпустила меня жить в его семью. Он к тому времени закончил курсы бухгалтеров, женился на чудной женщине и работал в с. Евгащино. На такое предложение, касающееся меня, тетя Нюся очень обиделась: «Как же так, когда она была маленькая, то не нужна была никому, а когда стала мне помощницей, то вы ее решили забрать». Обидеть тетю, сделавшую так много для нас, брат не посмел. 
Беседа, которую он провел со мной, стала не только уроком, но и определенной установкой на всю мою дальнейшую жизнь. Хотя, казалось, в его словах не было ничего особенного. Суть ее состояла, примерно, в следующем: 
      1.  Помни о чести нашей семьи. Своими поступками ты оскорбляешь память родителей. 
     2. Тебе надо не только хорошо учиться, но и заботиться о своем здоровье, научиться играть хотя бы на одном музыкальном инструменте (позже он подарит мне  цимбалы). 
     3. С любовью относиться к тете, которая тебя спасла от голода и унижения. Наблюдай за людьми, бери от них все хорошее.
     4. Тебе предстоит учиться 18 лет. Окончить среднюю школу (10 лет), затем институт (5 лет), потом еще 3 года в аспирантуре.
Позже, когда я училась в институте, у меня постоянно возникал в памяти этот разговор, но я так и не смогла себе объяснить, откуда в то время деревенскому парню,  не учившемуся в вузе, было знать про аспирантуру?
      Внушение брата стало на многие годы известной только мне путеводной звездой, и как бы ни было трудно, я помнила, что нужно учиться, учиться и учиться.  
    После окончания учебы в школе мы всё лето, как правило, напряженно трудились. Из девчонок, живших на нашей улице, еще с третьего класса было образовано звено, которое занималось прополкой хлебного поля. Трава среди колосков вырастала быстро, особенно сложно было голыми руками удалять осот. Колючки его впивалась в детские ручонки и ранили до крови. Жили на заимке в 6 - 7 км. от села, спали в деревянной  избе на нарах. Несколько позже, особенно летом 1941 г., нас обязали работать и ночью. Если выпадала лунная ночь, то всех будили, чтобы воспользоваться светом и сметать в стог собранное днем сено (вокруг околков выкашивали траву на зиму для колхозной фермы). Бригадир наш, Василий Иванович Закарушкин, боялся, как бы не пошел дождь и накошенное и собранное в копны сено не сгнило. Но самой трудной для меня  была работа на конных граблях: нужно одновременно большими железными граблями сгребать высохшую скошенную траву и управлять запряжённой в них лошадью. Собранное сено укладывалось в ровные валки. Надо было обладать определенной ловкостью, а потому доверяли грабли далеко не каждому. И вот я удостаиваюсь этой «чести». Все бы ничего, но силенок маловато. Мне было четырнадцать лет.
Все девчонки с нашей улицы были моими подругами, учились в одном классе и жили достаточно дружно. Это Зоя Захарушкина, Зоя Епанчинцева, Аня Нерпина, Надя Макарова, Люба Демина и др. Совсем рядом я жила с Зоей Захарушкиной, с ней прошло все мое детство. А с Аней Нерпиной я выступала на сцене: пели на два голоса и декламировали стихи. Вместе шли в лес за ягодами и грибами, а ранней весной уходили в бор, чтобы найти саранки (дикая лилия - прим. автора), выкапывали их луковицыи лакомились. Как только зацветала сосна, питались ее молодыми крупянками  и костылями. Взрослые нередко срывали для нас ветки сосны и привозили их домой. И здесь мы гурьбой объедали ее цвет. Прошло много лет, и как-то, будучи уже взрослой, захотелось вернуться в детство, попробовать эти крупянки, но они мне показались несъедобными. Другие лакомства в то время были для нас недоступны. Видимо, эти природные продукты сосны и других растений: пучки, медунки, срединка камыша – были для нашего здоровья и роста самыми лучшими лекарствами, а главное, источником необходимых витаминов. 
      Было и такое: весной велась заготовка дров, и если привезут в ограду дома только что срубленные березы, очищенные от сучков, нам разрешалось снимать кору и соскабливать  ножом тонкий и сладкий слой мякоти. Настоящее лакомство и радость! Еще раз скажу о том, что наше детство было слито с природой, пока еще не испорченной цивилизацией. Сосновый бор, расположенный сразу же за огородом, был для детворы источником жизни, кормильцем, зоной оздоровления и местом, где формировалось трудолюбие.
     Я, как и мои подруги, получала задание: убраться в доме, сходить в лес за ягодами, а позже – за груздями. Особенно ценилась, и справедливо, лесная земляника, необыкновенно душистая, сладко-кисловатая. Берется она по одной ягодке. Шли за ней с маленькими корзинами или мисками, старались набрать со стожком и украсить цельными веточками спелых ягод. Нередко успевали сходить в лес по два, а то и по три раза. Последний раз под вечер шли уже с маленькой посудой, даже со стаканами и в ближний лес. Надо было отчитаться перед взрослыми, что день прошел не зря. 
Как же эти годы сказались на семье, в которой я росла? Кроме меня, в семье прибавилось еще трое детей. Это брат мой Гена, сестра Галя и брат Юра. Леля все так же работала бригадиром льноводческого звена. Лён сеяли, пропалывали, после созревания выдергивали и вручную связывали в маленькие снопики. И когда семя окончательно вызревало, специальными валиками из снопиков его выбивали вручную.  Затем стебли сушили и мяли на ручных станках. Получалось льняное волокно, его трепали, прочищали, а затем пряли пряжу и ткали грубую ткань. Из нее шили мешки, а отходы использовались для приготовления веревок, так необходимых в хозяйстве. 
     Занятая своим делом, Лёля очень рано уезжала из дома и приезжала  поздно. Бабы всей улицы любили ее, она стала для них настоящим вожаком, добрым и справедливым. Несмотря на дневную усталость, Лёля вечером, когда мы, ребятишки, были в постели, нередко рассказывала нам какую-нибудь интересную сказку. Счастливый конец сказки успокаивал и настраивал на хороший сон. «Ну, спокойной ночи», –   говорила она нам.
      Муж моей тети, дядя Степан, работал на лесопилке. Что это означало? На сделанные козлы  двухметровой высоты повдоль клалось бревно (береза, сосна и др.). И двое мужчин, один стоя наверху, другой – внизу, тащили пилу то вверх, то вниз, и таким образом распиливали вдоль это бревно на доски и тес. Тяжелейший труд, но другого способа распиловки брёвен на доски в деревенском быту еще не было. 
       Дядя Степан был заядлым охотником и рыболовом. Ему я помогала вязать сети, а были случаи, когда он брал меня с собой на рыбалку. Плыли по Иртышу, и он нередко сажал меня за весла. На охоту уходил ранним утром, перед рассветом, когда на дворе было еще совсем темно. Я очень боялась за него: как же он ночью без света находит дорогу, идет один, а все для того, чтобы  что-то добыть на пропитание своей большой семьи. Приносил с охоты несколько убитых куропаток или тетерева, а иногда удавалось подстрелить тетерева-косача. Эта птица-красавица имеет чудное оперенье, но особенно красив хвост. Высушив, люди сохраняли его как украшение в доме. Неслучайно сегодня эта птица занесена в Красную книгу. 
        Зимою охотился на зайца, тушка которого специально приготавливалась с разными приправами в русской печке и подавалась к столу. 
     Было бы все ничего, но дядя Степан заболел туберкулезом. Все, что в доме было лучшего из еды, пытались дать ему, но он таял на глазах. Мне прибавилось хлопот. Ребятишек отводила в детский сад, затем все убирала, выполняя все работы по дому. Если я задерживалась в лесу или на речке, то получала выговор, и, наверное, было за что. 
        Лечить эту жуткую болезнь – туберкулез – в то время еще не умели. Я который раз повторяю «тогда», и это не случайно.
В разгар страды мы проводили дядю (отца и мужа) в последний путь. Тетя и дядя жили дружно, любили друг друга, и смерть мужа тетя переживала тяжело. Однако отдыхать было некогда, надо зарабатывать колхозные трудодни, иначе чем кормить такую ораву. Не отдохнув ни одного дня, она снова в бригаде, снова в делах и заботах. 
        А в начале 1941 г. тетя выйдет замуж второй раз. К нам в дом придет жить ее муж. Статный кудрявый молодой мужчина, только что вернувшийся из армии. Участник боев в финской войне.
       Но детство есть детство. Наряду с учебой, домашним и колхозным трудом были и минуты отдыха, детской игры. Зимой – катание на деревянных коньках, небольших искусственных горках, игра в шашки,  домино, в прятки, а летом – лапта (бить-бежать), чика. В праздники ходили друг к другу в гости; хоть и полутайно, но отмечали старинные церковные, так говорили, праздники. На Новый год ряжеными ходили по домам, зайдя в комнату, пели: «Сею, сею, посеваю, с Новым годом поздравляю…». На весенний праздник «Сорока святых» пекли из теста птичек, а на пасху – делали куличи и красили яйца. Правда, церковь в нашем селе была закрыта. Хорошо помню, как снимали с неё колокола. Собрались люди со всего нашего огромного (говорили, в нем было свыше 300 дворов) села.  
        Видимо, проведена была необходимая работа с населением, и особого негодования со стороны людей я не помню… Сняли кресты и колокола в один день.        Считаю, что церковь была богатой, в детстве я была в ней не раз. Внутреннее ее оформление было красивое. Стояла она примерно в середине села,  на высоком берегу речки Артынки, вокруг нее – металлическая резная ограда. Одним словом, красавица. Куда девалось ее убранство, не знаю, но была она бесхозная. Мы, ребятишки, поднимались по лестнице на колокольню и там, наверху, находили церковную утварь, багет и даже красивые гробы. Позже убрали купол и в церкви открыли клуб, и там, где был алтарь, сделали сцену. 
       Песнями, плясками и плачем в этом клубе народ отмечал День Победы в 1945 году. А в годы войны 1941-1945гг. молодежь организовывала здесь вечера, ставила спектакли, даже серьезные пьесы. Группа «артистов», среди которых была и я, выезжала и в соседние села, чтобы хоть чуть-чуть повеселить вдов и стариков.  В центре событий была Микишева Нина, талантливый человек, она возглавляла сельскую комсомольскую организацию. Нина Микишева после  войны вместе с мамой выехала в Белоруссию к своей родной тете Галине Курусь, которая сразу же после освобождения Белоруссии была вызвана туда как работник ЦК компартии этой республики. Нина же работала в комсомоле г. Бреста, а затем в Институте повышения квалификации педагогов этого города, обрела свою новую родину. Мы с ней переписываемся до сих пор.  
       В детстве, юности мне довелось общаться с людьми, которые стали для меня хорошим примером в жизни.
      Не могу не написать еще об одном учителе Артынской школы, преподавателе русского языка и литературы, о Ксении Михайловне Артамоновой. Она была не только прекрасным учителем, но внешне очень красивой, величественной женщиной, мягким, душевным человеком, и неудивительно, что все ученики ее обожали. Прошло много лет, и мы встретились с ней в Омске, когда я уже была инспектором облоно, а она возглавляла музыкальное педагогическое училище, ныне колледж. Думается, что Ксения Михайловна для всех, кто с ней работал, становилась настоящим другом, наставником в лучшем смысле этого слова. Поистине справедливо то, что ей было присвоено высокое звание – заслуженный учитель. Она была настоящим примером служения делу просвещения на протяжении всей своей долгой жизни. 
       Но вернусь к событиям  моего последнего, выпускного, седьмого класса Артынской школы. Это было время быстрого взросления: у нас появились альбомы личных записей, на страницах которых писали друг другу признания в дружбе, а то и в любви, делали рисунки, сочиняли стихи. Появились и симпатии. Меня избрали председателем совета отряда, но, видимо, это было не совсем оправданно. У меня практически не было свободного времени на всю, пусть детскую, но серьезную организационную работу, а потому не могу похвалить себя как вожака:  я не была примером для подражания. Училась же по-прежнему хорошо, особенно мне нравилась математика. Как сейчас помню существующее в классе соревнование: кто вперед решит и сдаст контрольную работу: Шанин Л., Саблина Т. или Меньщикова К.? Так хотелось быть первой, и, к радости, мне часто это удавалось. Класс наш был в целом дружный. И в конце года мы решили отметить окончание школы в лесу, на берегу речки, у костра. Но не сбылось. 22 июня 1941 года началась Великая Отечественная война. Утром о внезапном нападении Германии объявили по радио. Взрослые, молодежь и дети шли на площадь, собирались около клуба, бывшей церкви, где и состоялся митинг. На защиту отечества записывались добровольцы. Призыву подлежали, в первую очередь, так называемые кадровые, только что отслужившие в рядах Красной Армии и вернувшиеся домой. Муж моей тети был призван в армию в первые дни войны, а тетя была в то время беременной. Вскоре у неё родится дочь, вся в отца, назовут ее Любой.
      О тяжких военных годах в тылу написано немало, и все-таки не рассказать о личном их восприятии я не могу. Война 1941-1945 г.г. прошлась по членам нашей семьи и семьям родственников с особой жестокостью и беспощадностью. Погибли два моих брата, Яков и Виктор, не оставив после себя даже потомства, а брат Николай участвовал в боях с 1941 по 1945 гг., был несколько раз ранен, награжден орденами и медалями, а после очередного пребывания в госпитале г. Орджоникидзе (ныне Владикавказ) остался в этом городе навсегда. Погибли мужья и моей тети Нюси, и моей сестры Анны, последней было всего 27 лет,  на руках – двое малолетних сыновей (7 и 4 лет), а у тети, кроме меня, было четверо детей. Мы снова все осиротели.
       Итак, вернемся к началу Великой Отечественной войны. В деревне жизнь всегда была  не из легких, но дни и годы войны нельзя сравнить ни с чем. Село постепенно пустело, уменьшалось количественно. Ежемесячно, даже еженедельно шел призыв в армию, подбирая все более старших по возрасту мужчин. Юноши чуть успевали подрасти, как их уже готовят к призыву. Вот пришел черед и моих одноклассников (замечу, что они были на год или два меня постарше). Всего четверо из двух седьмых классов в сентябре 1941 года пошли учиться в восьмой класс Большереченской СШ (Епанчинцева Зоя, Неворотов Сергей, Жучков Василий и я – Меньщикова Капиталина).
       Меня, как сироту, устроили в общежитие, представлявшее собой большую избу, посреди которой стоит печь, плита, чтобы можно было сварить еду. Дверь закрывалась плохо, и мы ее утепляли всем, чем было можно. Все «удобства», естественно, на улице. Но эти условия для нас не были главными. Все внимание сосредоточено на подготовку к урокам, чтению дополнительной и художественной литературы. Как-то раз зашел ко мне младший брат Виктор, он в это время учился в десятом классе Большереченской школы, но жил, в отличие от меня, уже третий год у родственников Карелиных, очень уважаемых людей, по улице Пролетарской. Позже я расскажу об этой семье, оказавшей положительное влияние и на мою судьбу. Так вот, зашел мой брат, увидел, как я живу и что читаю, взял у меня из рук книгу и через несколько минут, вернув, сказал мне: «Я узнал, о чем эта книга и чем она заканчивается». Будучи весьма наивной, я спросила: «А как это ты так быстро прочитал?» И он вместо ответа спросил: «А ты аннотацию и предисловие читаешь?» – «А зачем их читать, –  отвечаю я, –  это неинтересно».
      И тогда он мне объяснил, почему надо их читать, для чего их печатают. Не совсем еще уяснив суть, я все-таки стала просматривать аннотацию, и постепенно привыкать к прочтению предисловия, если таковое имелось. 
       В один из февральских дней 1942 года на уроке я почувствовала себя плохо. В душе поселилась такая тяжелая тревога, что трудно стало сидеть и слушать. Учитель увидела мою бледность, предложила выйти на свежий воздух. Однако мне не стало лучше, хотелось куда-то идти, что-то делать. Такое необъяснимое состояние продолжалось часа два, тревога и боль в груди отступали медленно. Вернувшись домой в субботу, узнаю, что Лёля родила дочь именно в день и час моей тревоги. Она была дома одна, помочь некому, звала меня.
         Потом в течение всей жизни мое сердце наполнялось необъяснимой тревогой, если с кем-то из близких людей было что-то неладное, горькое.
Из многих педагогов Большереченской школы хорошо сохранились в памяти учителя биологии, истории, литературы. Как можно не вспомнить биолога Марфу Степановну Комарову! Позже ее назначат заведующей Большереченским РОНО, именно она напишет приказ о назначении меня учителем начальных классов в мою родную школу. А пока она рядовой  учитель и выделяется среди других учителей необыкновенным умением говорить четко, ясно, красиво. Но самое главное то, что, оставляя только нас, девочек, она откровенно беседовала с нами о девичьей чести, о нашем будущем материнстве, о семье, о дружбе и любви. Она рассказала нам, как девушка должна ухаживать  за собой,  говорила о том, о чем мы стеснялись говорить даже между собой. 
Редкий учитель! Она рассказала нам, что выехала из Ленинграда, что близкие из ее семьи погибли в первые годы войны. И этим она становилась еще ближе. 
Но уроки уроками, а есть-то хотелось постоянно. Маленькие котомочки, что мы приносили с собой из дома, быстро опустошались. Мне казалось, что все, выхода нет, надо бросать учебу. И вдруг старший брат Ян присылает мне справку о том, что я нахожусь на его иждивении, а он воюет на фронте. С этим документом обратилась в определенные инстанции. Руководителем был мужчина, прочитав справку, он спросил меня, с кем я живу и кто мне помогает? Выслушав полуслёзный рассказ, говорит рядом сидящей женщине: «Ей положено как  иждивенцу 300 граммов хлеба, но разве она этим наестся, поставь ей 600 граммов». Так, по воле добрейшего человека, я стала иметь свой хлебушек и даже делиться им с подругами по комнате. 
Сколько раз в жизни потом пришлось повторить, что мир не без добрых людей.
        По материальным причинам я не закончила девятый класс и вынуждена была искать себе место работы и способ дальнейшего существования. 
Шел 1943 год – тяжелейшее время для нашей великой Родины как на фронтах Великой Отечественной войны, так и в тылу. С одной стороны, мы получали далеко не утешительные сводки о невиданных сражениях и героизме Советской Армии, особенно гордились, когда от фашистских захватчиков освобождали наш город, а с другой – участились похоронки, которые приносил почтальон в дома. Всё больше становилось вдов и осиротевших малолетних детей. Как только слышали: «От Советского информбюро» – к немногочисленным радиоточкам (черным тарелкам) собирались все, кто мог. Конечно, всегда хотелось услышать об успешном наступлении.  
       Сегодня весьма много говорят о стрессах и, наверное, говорят правильно. Но не может ни с чем сравниться стресс от известия о гибели близкого человека, которого ты уже больше не просто не увидишь и не простишься, но и  не узнаешь, что с ним произошло, где он похоронен. И если кто в деревне получал такое тяжкое известие, все женщины шли к этому дому, чтобы разделить горе, утешить совместными слезами. Это был многоголосый плач, выражающий сочувствие и глубокое сострадание. И думается, что отходить от стресса и выживать помогал  вдовам, прежде всего, плач детей и тяжёлые заботы, поскольку ребятишек надо было, несмотря ни на что, чем-то накормить, определить на день, подоить свою коровушку и, не расслабляясь, идти на колхозную работу. Все дети 7–9 лет, не говоря уже о тех, кому исполнилось 11–13 лет, были включены в домашний и колхозный труд. И когда в наши дни слышится озлобленное: «Что он там трудился? Сколько ему было, за что получает льготы?», то хочется крикнуть на всю вселенную: «Люди, одумайтесь! Как можно произносить такое!». А на ком же держался тыл? Кто сеял и убирал хлеб? Стоял у станка? Обеспечивал фронт одеждой и питанием? А за счет чего и кого выживал наш тыл, отдавая все для фронта?»
       Расскажу о нашем колхозе «Ленинский путь», который в то время возглавлял коммунист П. Много  в его поведении было гадкого,   отвратительного, даже подлого. Умел доносить на людей как на врагов народа, предателей. И делал все это «во имя Родины». И это тоже, видимо, правда. Так вот, наш колхоз, несмотря на бедность, собрал средства и купил для фронта танк Т-34». За этот подарок Советской Армии в колхоз пришло благодарственное письмо от И.В. Сталина. Вдумайся, уважаемый читатель, в сущностную основу этого поступка простых людей. Всё для фронта, всё для победы. Моя Лёля передала в фонд собиравшихся средств ещё с детства хранимые два серебряных рубля – ничего другого не было.
    Люди военного и послевоенного поколения жертвовали всем во имя спасения Родины. И разве не больно нам сегодня испытывать нужду в самом необходимом, когда вокруг жируют, куражатся те, кто ничего не сделал для блага страны. И это не просто жестокость, но и позор, большой непростительный грех всех, кто позволил сотвориться такому с нашим добродушным народом, старшим поколением, обеспечившим стране Победу и восстановление производства.   
      Но снова вернемся к событиям военных лет и к тому, о чем нельзя не рассказать, хотя бы кратко. Горе и беды этих лет помогала пережить, как ни странно, задушевная русская песня. Ранним утром женщины и подростки ехали на покос, затем, в страду, убирать созревший хлеб. Ехали на лошадях, запряженных в телегу, садились по ее краям и запевали протяжную песню: «Скакал казак через долину …» и другие. Трудились с небольшим перерывом на обед с семи утра до семи часов вечера. Если написать, даже приукрасив, что было на обед, то современный человек не поверит. В лучшем случае это было пол-литра молока, картофельно-мучная лепешка или сляпанный  пирожок,  а к осени, после созревания,  – огурец, картофель в мундире. Когда солнце начинало садиться, работа прекращалась. Уставшие от нелегкого труда колхозники снова усаживались на телегу и, несмотря на усталость, запевали. Ребятишки в деревне слышали эти песни задолго до появления подвод, и казалось, что лучшего хора не бывает. 
      Матери умудрялись еще и привезти так называемые «гостинцы»: веточки ягод, которые успевали сорвать в обеденный перерыв, оставшийся несъеденным кусочек лепешки или пирожка, испеченного утром. 
      В течение 1943 года  нередко и я была в составе бригады этих женщин, научилась ловко косить траву и вязать снопы. Считаю, что участие в этом труде способствовало приобретению умений и жизненного опыта, а целый день на свежем воздухе помогал молодому организму выдержать нелегкое. 
      О женщинах, оставшихся вдовами совсем молодыми, от 20 лет и старше, об их детях-сиротах, считаю, написано и рассказано непростительно мало (я имею в виду их душевные страдания и тяжести послевоенных лет). Они жили по принципу «Выживай, как можешь!», трудились, превозмогая человеческие возможности, не только и даже не столько для себя, сколько для государства, восстанавливая разрушенное войной, создавая новое, более светлое и добротное.
     Вдумайся, читатель, сколько же сделано – построено, создано нового – для Родины за первые два послевоенных десятилетия. В этом есть и доля труда вдов и детей-сирот. Написать об этих людях, об их горькой и в то же время гордой правде под силу и талантливому писателю, и философу-аналитику.
      Яркое художественное слово явилось бы  условием позитивной оценки жизни и труда предыдущего поколения нынешним молодым поколением.

 

Комментарии (0)

Чтобы оставить комментарий, вам необходимо зарегистрироваться, или войти в систему: